Кошка получилась на кошку не похожей. Скорее на пенек пузырчато-вздыбленный, со следами эрозии и ржавчины, с двумя узко поставленными, чуть потолще гвоздей штырьками на том, чему следовало называться головой, и вьющимся сзади толстым жгутом.
Добавить в моё избранное
42 мин, 43 сек 9253
Перед одним из домов двое рыжих детей играли в глубокой, затянутой тиной луже, стоя по колено в мутной зелени и половниками вычерпывая из нее тритонов. Йорг мигнул, на ходу прикрыл глаза. Волосы золотые, как солнце. Только здесь, вдали от моря, еще можно увидеть такие. Парень, в холщовых штанах и, несмотря на прохладный ветер, по пояс голый и потный, перекапывал огород. Жирные комья сверкали драгоценными камнями, скатываясь с его лопаты. Парень подхватывал их на лету и дробил в алмазную пыль. Землю убить труднее, чем море. Она инертна и самодостаточна. Эти люди всю жизнь рылись в земле, умея извлекать из нее пищу.
— Хороши селяне за работой! — восхитился Гельвард и прищелкнул языком.
«А мы и того не умеем, — размышлял Йорг. — К нам еда поступает в пакетиках, и бес знает, откуда с крестьянских полей или с химического завода. И учиться нам поздно. Все кончено, песенка спета. Не расцветет больше наша лужайка». Думал без горечи, потому что златокудрые жители материковой зоны нравились ему. Дневное светило поднялось высоко. Мир вокруг оживился, и цвета заиграли ярче, не ослепляя, а мягко согревая радужку. Йорг снял ветровку и перекинул через локоть.
— Эй, — Гельвард ткнул ему в бок указательным пальцем. Получилось больно, настолько, что к горлу опять подкатила желчь. — Твой шедевр? Как ты его назвал? Не могу вспомнить, вроде о любви что-то. Какая-то напыщенная ерунда.
Шаумберг встречал их молчаливым объятием пенно-каменной верностью двух зловеще переплетенных фигур. Запрокинув голову, Йорг несколько минут хмуро разглядывал «черных любовников».
— Понятия не имею, — ответил, наконец. — Сам забыл.
— Однако странное у тебя представление о любви. Осмотрим парк?
— Уж какое есть. Полагаю, у тебя нет и такого и вообще никакого. Гельвард, я устал, как черт, и натер ногу этим проклятым ботинком, так что давай-ка сначала в гостиницу. Сколько у нас еще? Три часа до выступления. Надо было на другой день назначить, куда спешим?
— Два с половиной. — Гельвард закатал рукав и сунул Йоргу под нос блестящие круглые часы. — Нет, два сорок пять, если точно. А мы по-быстрому. Туда-сюда прогуляемся и все. Надо знать, чем дышит молодежь, если не хотим прослыть старомодными.
Они торопливо обогнули цепочку почти одинаковых плит за ржавой загородкой и вступили на территорию 3D-парка.
— Ты обратил внимание, что почва везде черная, черноземная, или красная, глинистая, а на кладбище белая? — спросил Йорг, — и пахнет солью? А все, что на ней растет бледное и тонкое?
Он заметно и, судя по всему, демонстративно прихрамывал.
— Ты бредишь, чудак. Тоже мне загадка сфинкса. Это обыкновенный песок, вот и здесь такой, — передернул плечами Гельвард и ковырнул носком кроссовки пучок вымученно-желтой травы. — Было бы глупо отвести под кладбище и граффити-парк плодородные участки. Здесь не сеять. Ты глянь: кажется, в Шаумберге объявился свой мастер. Новенький. Надо бы его переманить, или…
Действительно, среди пустого шлака попадались настоящие крупинки золота ладные, хоть и не всегда пропорциональные скульптурки. Звери, волшебные фениксы или сказочные вервольфы, кусающие собственные хвосты, застывшие в полете или прыжке. Летящие линии, ясные, уверенные контуры но главное, в них чувствовался характер, настроение, душа, как сказали бы пустозвоны-критики. Все вместе они эти кошки, змеи, птицы, чудища каким-то непостижимым образом рассказывали историю стеснительного, неуверенного в себе подростка, возможно, некрасивого, вплоть до уродства, или болезненного, отторгнутого сверстниками. Одаренного аутсайдера, индивидуалиста, в котором Йорг не без тщеславного удовольствия узнавал себя.
— Или что? — спросил он испуганно, вспомнив собственное детство, опасные улицы Гамбурга, полицейских за каждый углом и разновозрастные от самых мелких школяров, до девятнадцатилетних переростков, банды мальчишек с баллончиками. С одной стороны, взаимопомощь, восхищение талантом, с другой — жестокая конкуренция. Тем, кто отказывался влиться в группу, рубили пальцы.
— Или этот парнишка нас переиграет, — пояснил Гельвард.
— Ну, нас-то? — усмехнулся Йорг. — Да никогда!
Переиграть Йорга Шеффлера было невозможно, и сегодня, выступая перед сотнями детей, подростков и взрослых, он еще раз доказал это. Гельвард скручивал из проволоки каркасы оплетал жесткими спиралями и петлями камни и пни, металлические ворота и толстые деревянные болванки все, что свезли поклонники 3D-граффити на шаумбергский стадион. Делать приходилось быстро, не раздумывая, не примеряясь так, словно бежишь по горячим углям. Шоу требовало стремительности. Ловкость рук вознаграждалась улыбками. Гибкая медь нагревалась, обжигая кончики пальцев.
Йорг, напротив, не торопился. Он расставил вокруг себя полукругом разноцветные баллончики точно армию оловянных солдатиков, и спокойно, не суетливо, нагибался то за одним, то за другим.
— Хороши селяне за работой! — восхитился Гельвард и прищелкнул языком.
«А мы и того не умеем, — размышлял Йорг. — К нам еда поступает в пакетиках, и бес знает, откуда с крестьянских полей или с химического завода. И учиться нам поздно. Все кончено, песенка спета. Не расцветет больше наша лужайка». Думал без горечи, потому что златокудрые жители материковой зоны нравились ему. Дневное светило поднялось высоко. Мир вокруг оживился, и цвета заиграли ярче, не ослепляя, а мягко согревая радужку. Йорг снял ветровку и перекинул через локоть.
— Эй, — Гельвард ткнул ему в бок указательным пальцем. Получилось больно, настолько, что к горлу опять подкатила желчь. — Твой шедевр? Как ты его назвал? Не могу вспомнить, вроде о любви что-то. Какая-то напыщенная ерунда.
Шаумберг встречал их молчаливым объятием пенно-каменной верностью двух зловеще переплетенных фигур. Запрокинув голову, Йорг несколько минут хмуро разглядывал «черных любовников».
— Понятия не имею, — ответил, наконец. — Сам забыл.
— Однако странное у тебя представление о любви. Осмотрим парк?
— Уж какое есть. Полагаю, у тебя нет и такого и вообще никакого. Гельвард, я устал, как черт, и натер ногу этим проклятым ботинком, так что давай-ка сначала в гостиницу. Сколько у нас еще? Три часа до выступления. Надо было на другой день назначить, куда спешим?
— Два с половиной. — Гельвард закатал рукав и сунул Йоргу под нос блестящие круглые часы. — Нет, два сорок пять, если точно. А мы по-быстрому. Туда-сюда прогуляемся и все. Надо знать, чем дышит молодежь, если не хотим прослыть старомодными.
Они торопливо обогнули цепочку почти одинаковых плит за ржавой загородкой и вступили на территорию 3D-парка.
— Ты обратил внимание, что почва везде черная, черноземная, или красная, глинистая, а на кладбище белая? — спросил Йорг, — и пахнет солью? А все, что на ней растет бледное и тонкое?
Он заметно и, судя по всему, демонстративно прихрамывал.
— Ты бредишь, чудак. Тоже мне загадка сфинкса. Это обыкновенный песок, вот и здесь такой, — передернул плечами Гельвард и ковырнул носком кроссовки пучок вымученно-желтой травы. — Было бы глупо отвести под кладбище и граффити-парк плодородные участки. Здесь не сеять. Ты глянь: кажется, в Шаумберге объявился свой мастер. Новенький. Надо бы его переманить, или…
Действительно, среди пустого шлака попадались настоящие крупинки золота ладные, хоть и не всегда пропорциональные скульптурки. Звери, волшебные фениксы или сказочные вервольфы, кусающие собственные хвосты, застывшие в полете или прыжке. Летящие линии, ясные, уверенные контуры но главное, в них чувствовался характер, настроение, душа, как сказали бы пустозвоны-критики. Все вместе они эти кошки, змеи, птицы, чудища каким-то непостижимым образом рассказывали историю стеснительного, неуверенного в себе подростка, возможно, некрасивого, вплоть до уродства, или болезненного, отторгнутого сверстниками. Одаренного аутсайдера, индивидуалиста, в котором Йорг не без тщеславного удовольствия узнавал себя.
— Или что? — спросил он испуганно, вспомнив собственное детство, опасные улицы Гамбурга, полицейских за каждый углом и разновозрастные от самых мелких школяров, до девятнадцатилетних переростков, банды мальчишек с баллончиками. С одной стороны, взаимопомощь, восхищение талантом, с другой — жестокая конкуренция. Тем, кто отказывался влиться в группу, рубили пальцы.
— Или этот парнишка нас переиграет, — пояснил Гельвард.
— Ну, нас-то? — усмехнулся Йорг. — Да никогда!
Переиграть Йорга Шеффлера было невозможно, и сегодня, выступая перед сотнями детей, подростков и взрослых, он еще раз доказал это. Гельвард скручивал из проволоки каркасы оплетал жесткими спиралями и петлями камни и пни, металлические ворота и толстые деревянные болванки все, что свезли поклонники 3D-граффити на шаумбергский стадион. Делать приходилось быстро, не раздумывая, не примеряясь так, словно бежишь по горячим углям. Шоу требовало стремительности. Ловкость рук вознаграждалась улыбками. Гибкая медь нагревалась, обжигая кончики пальцев.
Йорг, напротив, не торопился. Он расставил вокруг себя полукругом разноцветные баллончики точно армию оловянных солдатиков, и спокойно, не суетливо, нагибался то за одним, то за другим.
Страница 7 из 13
