Кошка получилась на кошку не похожей. Скорее на пенек пузырчато-вздыбленный, со следами эрозии и ржавчины, с двумя узко поставленными, чуть потолще гвоздей штырьками на том, чему следовало называться головой, и вьющимся сзади толстым жгутом.
Добавить в моё избранное
42 мин, 43 сек 9254
Настоящее мастерство не терпит глупого фиглярства и сумбура в мыслях. Оно исполнено достоинства, но не заносчивости; человеколюбия, но не доброты, ибо доброта в искусстве — это нонсенс и вдобавок моветон. Сегодня Йорг Шеффлер будет ваять для паренька, чьи скульптуры поразили его сегодня в парке. На языке пены быстро застывающей, мимолетной и воздушной поговорит с ним об иллюзиях. Поведает ему свои страх и надежду, прогуляется с ним бок о бок по берегу моря и по запруженным серой толпой гамбургским улицам.
Йорг и сам не заметил, как на совершенно не подходящем каркасе, подготовленном то ли для лося, то ли для оленя во всяком случае, для кого-то стройного и рогатого его лопатка и баллончик изваяли насквозь проржавевший, покосившийся остов «Рикмерта» с обломками мачт. Публика зааплодировала. Не обращая внимания на протесты Гельварда, он явил благосклонным взглядам шаумбергских бюргеров стайку вертких чаек, расклевывающих тушу мертвого дельфина. Затем наколдовал газетный киоск затейливый, стилизованный под бревенчатый теремок, стесанный волнами причал и себя, маленького, сидящего на корточках на волнорезе.
Устало сгреб в рюкзак баллончики, вытер лопатку о штаны. Подростки на трибунах свистели, выкрикивая: «Браво! Жжешь!» Гельвард смотал и так же скормил рюкзаку остатки проволоки для следующего представления, другой рукой успевая раздавать автографы.
У выхода со стадиона к ним приблизились двое мальчишек. Один высокий и невзрачный, остроносый и настолько худосочный, что, казалось, струился по ветру, будто мираж. Длинные пальцы он то перекрещивал, то распрямлял, то почти переплетал узлом, а большие, точно кленовые листья, ладони норовил подставить солнцу. Второй коренастый, с плоским лицом и пунцовыми щеками. Не за автографами подошли, без карандашей и блокнотов. Ребята мялись, явно желая что-то сказать, обменивались вопросительными взглядами и тычками под ребра.
— Ну, парни? — подбодрил Гельвард, окутывая вниманием краснощекого.
Йорг, чуть склонив голову набок, присматривался к худому. Текучая мимика брови то взлетают домиком, то успокаиваются, губы улыбаются и грустят одновременно и при этом замороженные, точно деревянные жесты. Испуг и восторг. Тысяча слов на кончике языка и восхищенная немота. «Провалиться, если это не тот самый местный гений, про себя улыбнулся Йорг. Подобное не может не притянуть подобного». Однако не провалился, что подтверждало его правоту, а спросил:
— Тебе понравилось?
Мальчик энергично закивал, а его приятель, наконец, решился и жестом, каким вручают царский указ, подал Шеффлеру многократно сложенный листок бумаги, пробормотав что-то вроде: «Извините, помялась». По блеску в глазах парня не трудно было догадаться, что письмо от женщины. Йорг, заинтересованный, взял и, развернув, пробежал глазами. Гельвард заглядывал ему через плечо.
— Это та девушка, да? А ты говорил, что она умерла. Если я чего-то не путаю, конечно.
— Путаешь, — буркнул Йорг и, скомкав листок, сунул его в карман. — Я сказал, что она, наверное, умерла. Вернее, даже так: наверняка умрет. Умей чувствовать нюансы.
— Нюансы нюансами, а у тебя, похоже, неприятности, — возразил Гельвард. Что делать будешь?
— Да ничего. Пойду поговорю. Займи пока чем-нибудь молодых людей. Я должен собраться с мыслями.
— Соберись, ага. Да уж найду чем занять, не беспокойся.
Как ни хорохорился Йорг Шеффлер — беззаботно распрощался с ребятами и заковылял прочь вразвалку, нарочито вальяжно, хоть и подворачивая слегка натертую ногу, под языком у него снова сделалось горько. Он несколько раз сплюнул в пыль, чуть не задев носок своей кроссовки, но так и не смог избавиться от мерзкой вязкости во рту. Как в году ***-м, когда позорно и торопливо бежал из Шаумберга после яркой материковой весны, цветения магнолий, запаха отварной капусты, лившегося из каждого окна вместе с музыкой детских голосов и сварливой воркотни домохозяек, после шелковых поцелуев и зеленого блеска из-под золотых ресниц.
«С девчонками одни проблемы», — скривился тогда Гельвард, который считал, что мускулистое мужское тело гораздо проще изваять из пены, чем обманчивое женское. Хорошо ему потягивать молодое пиво в компании разгоряченных юнцов. Йоргу пришлось извиваться угрем и врать, когда она пришла к нему, светясь самой что ни на есть сокровенной радостью, бьющей родником из глубины ее женского естества. Она и не слушала Йорга, его сбивчивый лепет — так что лгал и лицедействовал он впустую, — а прислушивалась к чему-то внутри себя, новому и, как ей казалось, чудесному.
Влюбленные девицы глупы. Пока рок не опалит им крылья, не ткнет носом в их же беду — восседают на облаках, как Бог во Франции. Считают себя одновременно дарителями и одаренными. Шеффлер знал, что обязан, раз уж случился такой казус, забрать Феодору с собой, на побережье, и отдать в руки врачей. Тогда ее спасут, а его накажут.
Йорг и сам не заметил, как на совершенно не подходящем каркасе, подготовленном то ли для лося, то ли для оленя во всяком случае, для кого-то стройного и рогатого его лопатка и баллончик изваяли насквозь проржавевший, покосившийся остов «Рикмерта» с обломками мачт. Публика зааплодировала. Не обращая внимания на протесты Гельварда, он явил благосклонным взглядам шаумбергских бюргеров стайку вертких чаек, расклевывающих тушу мертвого дельфина. Затем наколдовал газетный киоск затейливый, стилизованный под бревенчатый теремок, стесанный волнами причал и себя, маленького, сидящего на корточках на волнорезе.
Устало сгреб в рюкзак баллончики, вытер лопатку о штаны. Подростки на трибунах свистели, выкрикивая: «Браво! Жжешь!» Гельвард смотал и так же скормил рюкзаку остатки проволоки для следующего представления, другой рукой успевая раздавать автографы.
У выхода со стадиона к ним приблизились двое мальчишек. Один высокий и невзрачный, остроносый и настолько худосочный, что, казалось, струился по ветру, будто мираж. Длинные пальцы он то перекрещивал, то распрямлял, то почти переплетал узлом, а большие, точно кленовые листья, ладони норовил подставить солнцу. Второй коренастый, с плоским лицом и пунцовыми щеками. Не за автографами подошли, без карандашей и блокнотов. Ребята мялись, явно желая что-то сказать, обменивались вопросительными взглядами и тычками под ребра.
— Ну, парни? — подбодрил Гельвард, окутывая вниманием краснощекого.
Йорг, чуть склонив голову набок, присматривался к худому. Текучая мимика брови то взлетают домиком, то успокаиваются, губы улыбаются и грустят одновременно и при этом замороженные, точно деревянные жесты. Испуг и восторг. Тысяча слов на кончике языка и восхищенная немота. «Провалиться, если это не тот самый местный гений, про себя улыбнулся Йорг. Подобное не может не притянуть подобного». Однако не провалился, что подтверждало его правоту, а спросил:
— Тебе понравилось?
Мальчик энергично закивал, а его приятель, наконец, решился и жестом, каким вручают царский указ, подал Шеффлеру многократно сложенный листок бумаги, пробормотав что-то вроде: «Извините, помялась». По блеску в глазах парня не трудно было догадаться, что письмо от женщины. Йорг, заинтересованный, взял и, развернув, пробежал глазами. Гельвард заглядывал ему через плечо.
— Это та девушка, да? А ты говорил, что она умерла. Если я чего-то не путаю, конечно.
— Путаешь, — буркнул Йорг и, скомкав листок, сунул его в карман. — Я сказал, что она, наверное, умерла. Вернее, даже так: наверняка умрет. Умей чувствовать нюансы.
— Нюансы нюансами, а у тебя, похоже, неприятности, — возразил Гельвард. Что делать будешь?
— Да ничего. Пойду поговорю. Займи пока чем-нибудь молодых людей. Я должен собраться с мыслями.
— Соберись, ага. Да уж найду чем занять, не беспокойся.
Как ни хорохорился Йорг Шеффлер — беззаботно распрощался с ребятами и заковылял прочь вразвалку, нарочито вальяжно, хоть и подворачивая слегка натертую ногу, под языком у него снова сделалось горько. Он несколько раз сплюнул в пыль, чуть не задев носок своей кроссовки, но так и не смог избавиться от мерзкой вязкости во рту. Как в году ***-м, когда позорно и торопливо бежал из Шаумберга после яркой материковой весны, цветения магнолий, запаха отварной капусты, лившегося из каждого окна вместе с музыкой детских голосов и сварливой воркотни домохозяек, после шелковых поцелуев и зеленого блеска из-под золотых ресниц.
«С девчонками одни проблемы», — скривился тогда Гельвард, который считал, что мускулистое мужское тело гораздо проще изваять из пены, чем обманчивое женское. Хорошо ему потягивать молодое пиво в компании разгоряченных юнцов. Йоргу пришлось извиваться угрем и врать, когда она пришла к нему, светясь самой что ни на есть сокровенной радостью, бьющей родником из глубины ее женского естества. Она и не слушала Йорга, его сбивчивый лепет — так что лгал и лицедействовал он впустую, — а прислушивалась к чему-то внутри себя, новому и, как ей казалось, чудесному.
Влюбленные девицы глупы. Пока рок не опалит им крылья, не ткнет носом в их же беду — восседают на облаках, как Бог во Франции. Считают себя одновременно дарителями и одаренными. Шеффлер знал, что обязан, раз уж случился такой казус, забрать Феодору с собой, на побережье, и отдать в руки врачей. Тогда ее спасут, а его накажут.
Страница 8 из 13
