За окном тёмно-синее, почти чёрное небо. Вечер, ночь или утро? Трудно сказать…
Добавить в моё избранное
43 мин, 52 сек 7575
Хотя это совсем не важно: обычно соседи зовут её просто Леонидовной.)
— Ну что, опять? — сочувственно спрашивает Леонидовна, заметив мою бледность и тёмные круги под глазами.
— Опять. — Я коротко киваю.
— Всё ходит и ходит. Вот ведь напасть. И что ему от тебя нужно?!
— Не знаю.
— Всю ночь не спала, поди? Бедное дитё.
Леонидовна давно на пенсии, и на работу ей не нужно, — спи сколько хочешь, хоть ночью, хоть днём. Она сочувствует мне: рабочий день после ночи войны с мертвецом способен довести до изнеможения и менее хрупкий организм.
— Свечку бы за упокой поставить…
На Леонидовне новый белый платок и цветастое платье, седые волосы аккуратно расчёсаны на прямой пробор; она собралась в церковь к утренней службе и встала пораньше, чтобы успеть принарядиться по этому случаю.
— Думаете, поможет?
— Отчего же нет?
— Ну, понимаете… — осторожно замечаю я, — тем, кто в это верит, возможно, это и поможет, а вот я…
— Что — «ты»? В Господа не веруешь, что ль? — Возможно, Леонидовна и слышала о свободе совести и равенстве религий перед законом, но эти крамольные идеи не нашли отклика в её душе, и она отбросила их, как ненужную ветошь, мешающую её служению Богу и ближнему.
— Ну, как вам сказать… В общем, я агностик.
— Кто?!
Глаза у Леонидовны округлились; я знала, что в гневе она была страшна, поэтому предпочитала не обсуждать с ней вопросы веры.
— Агностик. Ну, тот, кто не знает, есть ли на самом деле бог, или его нет… — определение едва ли можно было назвать развёрнутым и точным, но я попыталась объяснить как можно доступнее.
— Эх… Молодая ещё ты, глупая. Ну, да ладно… не о тебе речь. Не тебя же мы хотим упокоить. — Она сокрушённо вздохнула, по-видимому, печалясь о глупости современной молодёжи, — и деловито спросила:
— Покойник-то в Господа веровал?
— Ну, как вам сказать…
Покойник был убеждённым атеистом. Сомнений в этом быть не могло, — он даже на случайно вырвавшееся у бабушки восклицание «Господи, господи» каждый раз отвечал категоричным«Бога нет».
— Можешь не говорить. И так всё с вами ясно. Что дед, что внучка. Живут же такие… нехристи. Натворят тут делов, наворотят, а Леонидовна расхлёбывай потом. Ну, да ладно. Помогу тебе на этот раз. Для начала сделаем так…
Я с недоверием выслушала план соседки. Несмотря на некоторые причуды, Леонидовна, в общем-то, добрая старуха, — но идея, что она сможет мне помочь, и этот кошмар наконец прекратится, казалась мне на редкость неправдоподобной. Слишком много способов было уже испробовано и отвергнуто, — но чем чёрт не шутит… а может, и не чёрт…
III
Горячие капли воска стекают на мою руку, обжигая пальцы, но я не чувствую боли. Маленький огонёк моей свечи горит в полумраке церкви; Леонидовна стоит рядом со мной, на ней голубой шёлковый платок; пламя свечей отражается в широко раскрытых глазах, и они сияют. Её губы слегка шевелятся: она тихо и быстро шепчет слова молитвы; я пытаюсь повторять за ней, но сбиваюсь и замолкаю. «Упокой, Господи, душу раба твоего»… Я смотрю на икону: у святого, которому мы собираемся поставить свечу, одежда, украшенная позолотой, и лицо цвета кладбищенской глины, — такое же, как у деда, когда он пришёл в ту ночь. Строгие, осуждающие глаза смотрят на меня с иконы. «И не лень тебе дурью маяться?» — слышу я… Померещилось? Неужели это сказал святой?
Я резко оборачиваюсь; у меня за спиной благообразный бородатый мужичок отчитывает отпрыска: «И не лень тебе дурью маяться? На улицу выйдем, там поиграешь»… У меня отлегло от сердца. Хорошо, что икона не разговаривала со мной…
Я ставлю свечу в подсвечник и быстро отдёргиваю руку: пламя чьей-то чужой свечи обжигает её. «Ничего, ничего»… — быстро шепчет Леонидовна; она дует на мою обожжённую руку, истово крестится, и мы выходим из церкви на свежий воздух.
IV
Как ни странно, после посещения церкви мне полегчало. Леонидовна светилась от радости: в кои-то веки ей удалось помочь ближнему, то есть мне. Её уверенность, что совершённый в храме обряд поможет упокоить деда, передалась и мне, и я заметно повеселела. На кухне закипал чайник, в доме было тепло и уютно; я удобно устроилась в кресле и поужинала плиткой шоколада, а потом отправилась спать в самом умиротворённом и радостном расположении духа.
В эту ночь страшные сны меня не тревожили; умаявшись накануне, я отключилась сразу же, как только коснулась головой подушки. Под утро мне приснилась война: на город наступали немцы, но всё происходило на редкость тихо и мирно, — не то что в прошлую ночь. Ярко светило солнце; меня взяли в плен, и старый лысый фашист в блестящем чёрном мундире принёс мне к завтраку тарелку мелко нарезанных ананасов. Ананасы эти он якобы купил на рынке специально для меня…
— Ну что, опять? — сочувственно спрашивает Леонидовна, заметив мою бледность и тёмные круги под глазами.
— Опять. — Я коротко киваю.
— Всё ходит и ходит. Вот ведь напасть. И что ему от тебя нужно?!
— Не знаю.
— Всю ночь не спала, поди? Бедное дитё.
Леонидовна давно на пенсии, и на работу ей не нужно, — спи сколько хочешь, хоть ночью, хоть днём. Она сочувствует мне: рабочий день после ночи войны с мертвецом способен довести до изнеможения и менее хрупкий организм.
— Свечку бы за упокой поставить…
На Леонидовне новый белый платок и цветастое платье, седые волосы аккуратно расчёсаны на прямой пробор; она собралась в церковь к утренней службе и встала пораньше, чтобы успеть принарядиться по этому случаю.
— Думаете, поможет?
— Отчего же нет?
— Ну, понимаете… — осторожно замечаю я, — тем, кто в это верит, возможно, это и поможет, а вот я…
— Что — «ты»? В Господа не веруешь, что ль? — Возможно, Леонидовна и слышала о свободе совести и равенстве религий перед законом, но эти крамольные идеи не нашли отклика в её душе, и она отбросила их, как ненужную ветошь, мешающую её служению Богу и ближнему.
— Ну, как вам сказать… В общем, я агностик.
— Кто?!
Глаза у Леонидовны округлились; я знала, что в гневе она была страшна, поэтому предпочитала не обсуждать с ней вопросы веры.
— Агностик. Ну, тот, кто не знает, есть ли на самом деле бог, или его нет… — определение едва ли можно было назвать развёрнутым и точным, но я попыталась объяснить как можно доступнее.
— Эх… Молодая ещё ты, глупая. Ну, да ладно… не о тебе речь. Не тебя же мы хотим упокоить. — Она сокрушённо вздохнула, по-видимому, печалясь о глупости современной молодёжи, — и деловито спросила:
— Покойник-то в Господа веровал?
— Ну, как вам сказать…
Покойник был убеждённым атеистом. Сомнений в этом быть не могло, — он даже на случайно вырвавшееся у бабушки восклицание «Господи, господи» каждый раз отвечал категоричным«Бога нет».
— Можешь не говорить. И так всё с вами ясно. Что дед, что внучка. Живут же такие… нехристи. Натворят тут делов, наворотят, а Леонидовна расхлёбывай потом. Ну, да ладно. Помогу тебе на этот раз. Для начала сделаем так…
Я с недоверием выслушала план соседки. Несмотря на некоторые причуды, Леонидовна, в общем-то, добрая старуха, — но идея, что она сможет мне помочь, и этот кошмар наконец прекратится, казалась мне на редкость неправдоподобной. Слишком много способов было уже испробовано и отвергнуто, — но чем чёрт не шутит… а может, и не чёрт…
III
Горячие капли воска стекают на мою руку, обжигая пальцы, но я не чувствую боли. Маленький огонёк моей свечи горит в полумраке церкви; Леонидовна стоит рядом со мной, на ней голубой шёлковый платок; пламя свечей отражается в широко раскрытых глазах, и они сияют. Её губы слегка шевелятся: она тихо и быстро шепчет слова молитвы; я пытаюсь повторять за ней, но сбиваюсь и замолкаю. «Упокой, Господи, душу раба твоего»… Я смотрю на икону: у святого, которому мы собираемся поставить свечу, одежда, украшенная позолотой, и лицо цвета кладбищенской глины, — такое же, как у деда, когда он пришёл в ту ночь. Строгие, осуждающие глаза смотрят на меня с иконы. «И не лень тебе дурью маяться?» — слышу я… Померещилось? Неужели это сказал святой?
Я резко оборачиваюсь; у меня за спиной благообразный бородатый мужичок отчитывает отпрыска: «И не лень тебе дурью маяться? На улицу выйдем, там поиграешь»… У меня отлегло от сердца. Хорошо, что икона не разговаривала со мной…
Я ставлю свечу в подсвечник и быстро отдёргиваю руку: пламя чьей-то чужой свечи обжигает её. «Ничего, ничего»… — быстро шепчет Леонидовна; она дует на мою обожжённую руку, истово крестится, и мы выходим из церкви на свежий воздух.
IV
Как ни странно, после посещения церкви мне полегчало. Леонидовна светилась от радости: в кои-то веки ей удалось помочь ближнему, то есть мне. Её уверенность, что совершённый в храме обряд поможет упокоить деда, передалась и мне, и я заметно повеселела. На кухне закипал чайник, в доме было тепло и уютно; я удобно устроилась в кресле и поужинала плиткой шоколада, а потом отправилась спать в самом умиротворённом и радостном расположении духа.
В эту ночь страшные сны меня не тревожили; умаявшись накануне, я отключилась сразу же, как только коснулась головой подушки. Под утро мне приснилась война: на город наступали немцы, но всё происходило на редкость тихо и мирно, — не то что в прошлую ночь. Ярко светило солнце; меня взяли в плен, и старый лысый фашист в блестящем чёрном мундире принёс мне к завтраку тарелку мелко нарезанных ананасов. Ананасы эти он якобы купил на рынке специально для меня…
Страница 2 из 13
