Космолёт рассекал иссиня-чёрные глубины космоса. Корабль носил имя «Второй», потому что ему посчастливилось быть именно вторым…
Добавить в моё избранное
36 мин, 19 сек 8545
Они сошли с дорожки и собрались подле неё, на успокаивающе неподвижном полу.
— Надо спуститься к Паршук, — уронил Емельяненко.
— Нет. — Арнольдс покачал головой.
Емельяненко и сам понимал, что бесполезно, что выжить после такого невозможно, и всё же не забиваемые страхом и потрясением чувства коллеги Паршук, её друга, почти что родного человека гнали повара на помощь, будто слова ещё что-либо значили для лежащей внизу молодой женщины.
Арнольдс опустил руку на плечо Емельяненко, заглянул тому прямо в глаза и снова покачал головой. Повар отвернулся и приглушённо грязно выругался, досадуя на Паршук, на себя, на их положение в целом!
А между тем, кто мог в точности или хотя бы приблизительно обрисовать обескураженным, напуганным людям, куда они попали и зачем?
VII
Чтобы отвлечься от давяще-чёрных мыслей, они двинулись дальше, да и не принадлежало им покуда иного, более спокойного или, по крайней мере, понятного выхода. Миновав освещённую голографическими огнями и неоновой надписью «Этаж 2» арку, что выполнена в стиле неохай-тек, они на сей раз угодили в начало предлинного узкого коридора.
Слева и справа от него теснились узкие же и длинные двери, освещаемые встроенными «невидимыми» лампочками, и такие же лампочки давали свет коридору, который убегал и убегал куда-то, дальше и дальше, в глубину, не воспринимаемую глазами человека, пока не терялся в падавшей грозным, толстым и тяжёлым занавесом концентрированной тени. Нет, как они ни приглядывались, сколько ни водили по спящему в тонком, однако беспрекословном полумраке коридору лучами портативных фонариков-трансформеров и какие бы определительные программы не включали на«всемогущих» фонах, ночь на том конце отдельно взятого пути властвовала абсолютная и абсолютно-неугадываемая.
Прекратив бесплодные изыскания, они недолго посовещались и вот к чему пришли — разумеется, выразил общую идею, согласно статусу капитана, Арнольдс:
— Гарвард, Лексус, Льютон, вы осматривайте коридор и прилежащие территория. А мы с Емельяненко и Спиридоновым поднимемся по другому «экалатору».
Они рассчитывали таким образом быстрее и тщательнее обыскать Станцию на предмет улик и подсказок… или смертельных ловушек.
Когда Арнольдс озвучил задание, космонавты собрались в две группы по трое и разошлись. Люди гнали и гнали из головы надоедливые, назойливые мысли о роке и смерти, об отравленной карме и невыносимых мучениях; конечно, удавалось очень плохо, но они же старались… Они делали, что могли.
VIII
Арнольдс, Емельяненко и Спиридонов съехали на седьмом «эскалаторе» вниз, посекундно вспоминая трагедию, неожидаемо и сокрушимо обрушившуюся на безвинную медсестру Катю Пашук. У нижнего конца ленты (у которой не было верха и низа как таковых, поскольку она могла и поднимать«пассажиров», и опускать их, и, разбитая продольной линией, транспортировать в обе стороны одновременно), на сером безликом полу без движения покоилась обезображенная смертью женщина; ей только-только исполнилось тридцать два. Обойдя вывороченное, похожее на изуродованную тряпичную куклу тело, все трое, стараясь лишний раз не глядеть в том направлении, встали на ленту «эскалатора»-8.
Через пару минут, мрачные, молчаливые, порою с усилием сглатывавшие, чтобы смягчить пересохшее горло, они очутились на площадке наверху, не напоминавшей предыдущую, частично там или нет, а полностью и несомненно ей идентичной. Они присмотрелись — ощущение, нахлынувшее с первого взгляда, не переменилось: такой же коридор, сжатый долгими стенами и усеянный худыми дверями, такие же тускловатые лампочки в металлических (или из чего они сделаны?) длинных поверхностях, такой же что-то скрывающий полумрак и такая же бархатная и удивительно-непреложно плотная тень-тьма где-то вдалеке.
Озираясь, Емельяненко облизывал губы враз лишившимся влаги языком.
— Что, соображаешь, где мы? — спросил Спиридонов. — Тут или там? В новом коридоре или в старом?
Емельяненко кивнул.
— Глупое, конечно, чувство… — Он недоговорил.
Спиридонов пожал плечами.
— Чувства глупыми не бывают — на то они и чувства. Иногда глупим мы, не понимая их или неверно истолковывая.
— Пожалуй, ты прав, — сказал Емельяненко.
— Пошли, — прервал беседу Арнольдс и поманил повара с доктором за собой.
Они двинулись по замершему в неподвижности и непроизносимости коридору.
… Минуло тридцать минут, и ощущение, словно выбранная ими дорога никогда не кончится, приобрело реальное подтверждение или, как минимум, намёк на оное: за истёкшие полчаса трое мужчин не преодолели узкого продолжительного пути, и даже больше — зрительно не приблизились к его финалу. Они обернули головы и посмотрели на темнеющую полоску в неярких лучах: позади было то же самое, что и впереди.
— Очень… — Спиридонов примолк, откашлялся и продолжил, — …
— Надо спуститься к Паршук, — уронил Емельяненко.
— Нет. — Арнольдс покачал головой.
Емельяненко и сам понимал, что бесполезно, что выжить после такого невозможно, и всё же не забиваемые страхом и потрясением чувства коллеги Паршук, её друга, почти что родного человека гнали повара на помощь, будто слова ещё что-либо значили для лежащей внизу молодой женщины.
Арнольдс опустил руку на плечо Емельяненко, заглянул тому прямо в глаза и снова покачал головой. Повар отвернулся и приглушённо грязно выругался, досадуя на Паршук, на себя, на их положение в целом!
А между тем, кто мог в точности или хотя бы приблизительно обрисовать обескураженным, напуганным людям, куда они попали и зачем?
VII
Чтобы отвлечься от давяще-чёрных мыслей, они двинулись дальше, да и не принадлежало им покуда иного, более спокойного или, по крайней мере, понятного выхода. Миновав освещённую голографическими огнями и неоновой надписью «Этаж 2» арку, что выполнена в стиле неохай-тек, они на сей раз угодили в начало предлинного узкого коридора.
Слева и справа от него теснились узкие же и длинные двери, освещаемые встроенными «невидимыми» лампочками, и такие же лампочки давали свет коридору, который убегал и убегал куда-то, дальше и дальше, в глубину, не воспринимаемую глазами человека, пока не терялся в падавшей грозным, толстым и тяжёлым занавесом концентрированной тени. Нет, как они ни приглядывались, сколько ни водили по спящему в тонком, однако беспрекословном полумраке коридору лучами портативных фонариков-трансформеров и какие бы определительные программы не включали на«всемогущих» фонах, ночь на том конце отдельно взятого пути властвовала абсолютная и абсолютно-неугадываемая.
Прекратив бесплодные изыскания, они недолго посовещались и вот к чему пришли — разумеется, выразил общую идею, согласно статусу капитана, Арнольдс:
— Гарвард, Лексус, Льютон, вы осматривайте коридор и прилежащие территория. А мы с Емельяненко и Спиридоновым поднимемся по другому «экалатору».
Они рассчитывали таким образом быстрее и тщательнее обыскать Станцию на предмет улик и подсказок… или смертельных ловушек.
Когда Арнольдс озвучил задание, космонавты собрались в две группы по трое и разошлись. Люди гнали и гнали из головы надоедливые, назойливые мысли о роке и смерти, об отравленной карме и невыносимых мучениях; конечно, удавалось очень плохо, но они же старались… Они делали, что могли.
VIII
Арнольдс, Емельяненко и Спиридонов съехали на седьмом «эскалаторе» вниз, посекундно вспоминая трагедию, неожидаемо и сокрушимо обрушившуюся на безвинную медсестру Катю Пашук. У нижнего конца ленты (у которой не было верха и низа как таковых, поскольку она могла и поднимать«пассажиров», и опускать их, и, разбитая продольной линией, транспортировать в обе стороны одновременно), на сером безликом полу без движения покоилась обезображенная смертью женщина; ей только-только исполнилось тридцать два. Обойдя вывороченное, похожее на изуродованную тряпичную куклу тело, все трое, стараясь лишний раз не глядеть в том направлении, встали на ленту «эскалатора»-8.
Через пару минут, мрачные, молчаливые, порою с усилием сглатывавшие, чтобы смягчить пересохшее горло, они очутились на площадке наверху, не напоминавшей предыдущую, частично там или нет, а полностью и несомненно ей идентичной. Они присмотрелись — ощущение, нахлынувшее с первого взгляда, не переменилось: такой же коридор, сжатый долгими стенами и усеянный худыми дверями, такие же тускловатые лампочки в металлических (или из чего они сделаны?) длинных поверхностях, такой же что-то скрывающий полумрак и такая же бархатная и удивительно-непреложно плотная тень-тьма где-то вдалеке.
Озираясь, Емельяненко облизывал губы враз лишившимся влаги языком.
— Что, соображаешь, где мы? — спросил Спиридонов. — Тут или там? В новом коридоре или в старом?
Емельяненко кивнул.
— Глупое, конечно, чувство… — Он недоговорил.
Спиридонов пожал плечами.
— Чувства глупыми не бывают — на то они и чувства. Иногда глупим мы, не понимая их или неверно истолковывая.
— Пожалуй, ты прав, — сказал Емельяненко.
— Пошли, — прервал беседу Арнольдс и поманил повара с доктором за собой.
Они двинулись по замершему в неподвижности и непроизносимости коридору.
… Минуло тридцать минут, и ощущение, словно выбранная ими дорога никогда не кончится, приобрело реальное подтверждение или, как минимум, намёк на оное: за истёкшие полчаса трое мужчин не преодолели узкого продолжительного пути, и даже больше — зрительно не приблизились к его финалу. Они обернули головы и посмотрели на темнеющую полоску в неярких лучах: позади было то же самое, что и впереди.
— Очень… — Спиридонов примолк, откашлялся и продолжил, — …
Страница 7 из 12
