Космолёт рассекал иссиня-чёрные глубины космоса. Корабль носил имя «Второй», потому что ему посчастливилось быть именно вторым…
Добавить в моё избранное
36 мин, 19 сек 8546
однообразный коридор.
— Что верно, то верно, — на невесёлую шутку невесело откликнулся Арнольдс.
— Может, имеет смысл осмотреть каюты? — внёс предложение Емельяненко.
«Почему бы и нет? — подумал капитан. — Если способ не помогает, поменяй его».
— Тогда сделаем вот что, — снова заговорил вслух Арнольс, — ты, Емельяненко, осмотришь несколько кают, а мы со Спиридоновым пойдём дальше. Держим связь по ухо-рации.
— Понял, — подтвердил указания старшего повар.
Так они и поступили: Емельяненко, когда засёкшая его автодверь отворилась, скользнул внутрь ближайшего жилого (подсобного? ремонтного? какого-то другого?) помещения, а Арнольдс и Спиридонов направились вперёд, туда, где густилась и наблюдала за ними угольным оком недосягаемая тьма.
IX
Оказавшись в каюте, Емельяненко дал освещению голосовой сигнал включиться; авто-, а может, и киберлампы не замедлили вспыхнуть, услышав слово «Свет».
Обстановка в каюте богатством не отличалась: раскладной стол, два магнитных стула, мультиформенное кресло да односпальная подвижная кровать. На стенах — никаких картин, 3D-фото, голограмм или украшений в том же роде. Да, по центру стола, вот что странно, стояла ретроваза, родом, наверное, века из XX либо XXI, — в общем, из далёкого и глухого; из самой вазы, ко всему прочему, торчали полевые цветы.
«Какова вероятность, что я, зайдя в первую попавшуюся каюту из сотен, случайно наткнулся на жилую, но, вероятно, брошенную? — спросил у себя Емельяненко. И тотчас ответил любознательному» я«: — Крошечная. Настолько критически маленькая, что, учитывая сопутствующие факторы, моя удачливость вызывает серьёзные подозрения»…
Он прошёлся по комнате.
«Жил ли здесь кто-нибудь когда-нибудь?»
Повар этого не знал, однако ваза с засохшими цветами, так или иначе, подсказывала следующий вывод: даже если в каюту ни разу не заселялись постояльцы, некто хотя бы единственный раз, однако сюда заходил — чтобы поставить цветы. Видимо, такое случилось давно, поскольку срезанные растения успели высохнуть… Или человек увлекался икебанами.
«Человек ли?» — вновь спросил сам себя Емельяненко и теперь уж не нашёлся с ответом.
Нечёткое колебание почудилось ему миг спустя — то ли воздушная дрожь, то ли ещё что-то, явственно затрепетавшее напротив двери, у стены с отверстием кибернетической вентиляции. В чём дело? Порыв воздуха? Но вентиляция же закрыта…
Превозмогая безотчётный страх, он встал у стены и прикоснулся к ней руками. Моргнул…
… А стоило глазам открыться после незаметного движения век, как Емельяненко внезапно осознал, что находится сейчас в совсем другом помещении. Он попал — перепрыгнул, переместился, перенёсся — в дышащую простором квадратную комнату с серебряным полом, источавшим нечто безжизненно-притягательное. Там, где в прошлой комнате исходил из пола и упирался в потолок дружественный металл, с различными целями и неизменно применяемый в строительстве космических станций, КЗС, домов, кораблей и шлюпок, в нынешнем помещении внутренню стену замещало колоссальное безрамовое зеркало. По зеркальной стене бежала мелкая-мелкая дрожь, будто, гонимая низким, убеждённым в собственной правоте ветром, по стеклянной глади чистого водоёма.
Емельяненко физически почувствовал, что позади него совершаются некие передвижения. Он обернулся и, вне себя от удивления, узрел точь-в-точь повторяющую чудное зеркало, подрагивающую и исходящую рябью стену из непробиваемого металла. Сглотнул и повернулся назад.
Ему понадобилось около минуты, может, немногим больше, чтобы раскрыть бросавшуюся в глаза и вместе с тем невидимую истину: он не отражался в многометровом зеркале! Но миг — и кто-то дородный, пузатый, со здоровым, чуть красноватым лицом и розовыми полными щеками взирает на него.
Он сам! Отражение всё-таки появилось. Только…
Только откуда у Емельяненко сейчас, когда он замер и едва-едва не оцепенел от страха, могли взяться здоровый цвет лица, румяные щёки?
Отражение выгнулось к нему, хотя сам повар продолжал стоять на месте, словно вкопанный; затем второй, зеркальный Емельяненко, истончая и округляя части тела, исказился враз в четырёх-пяти местах.
Повинуясь неразгадываемому импульсу, Емельяненко протянул к своему «живому» отражению руку; оно, не дожидаясь, пока пальцы прикоснутся к широченной зеркальной грани, рванулось навстречу. Мужчина в испуге отшатнулся…
А затем сделал то, чего и самому себе никогда бы разумно не смог объяснить: он, превозмогая страх, превозмогая изумление, превозмогая предчувствие — борясь сразу со всеми хлынувшими отовсюду эмоциями, сделал шаг. После — другой. Снова шаг. Другой. Шаг, ещё шаг, ещё… … пока не погрузился в зеркало-циклоп целиком. Он слился со своим отражением.
Следом произошло то, чему уже не было свидетелей: покрывшись трещинами — вначале мелкими, но с каждым разом делавшимися больше и больше, — зеркало задрожало, затряслось, заходило ходуном…
— Что верно, то верно, — на невесёлую шутку невесело откликнулся Арнольдс.
— Может, имеет смысл осмотреть каюты? — внёс предложение Емельяненко.
«Почему бы и нет? — подумал капитан. — Если способ не помогает, поменяй его».
— Тогда сделаем вот что, — снова заговорил вслух Арнольс, — ты, Емельяненко, осмотришь несколько кают, а мы со Спиридоновым пойдём дальше. Держим связь по ухо-рации.
— Понял, — подтвердил указания старшего повар.
Так они и поступили: Емельяненко, когда засёкшая его автодверь отворилась, скользнул внутрь ближайшего жилого (подсобного? ремонтного? какого-то другого?) помещения, а Арнольдс и Спиридонов направились вперёд, туда, где густилась и наблюдала за ними угольным оком недосягаемая тьма.
IX
Оказавшись в каюте, Емельяненко дал освещению голосовой сигнал включиться; авто-, а может, и киберлампы не замедлили вспыхнуть, услышав слово «Свет».
Обстановка в каюте богатством не отличалась: раскладной стол, два магнитных стула, мультиформенное кресло да односпальная подвижная кровать. На стенах — никаких картин, 3D-фото, голограмм или украшений в том же роде. Да, по центру стола, вот что странно, стояла ретроваза, родом, наверное, века из XX либо XXI, — в общем, из далёкого и глухого; из самой вазы, ко всему прочему, торчали полевые цветы.
«Какова вероятность, что я, зайдя в первую попавшуюся каюту из сотен, случайно наткнулся на жилую, но, вероятно, брошенную? — спросил у себя Емельяненко. И тотчас ответил любознательному» я«: — Крошечная. Настолько критически маленькая, что, учитывая сопутствующие факторы, моя удачливость вызывает серьёзные подозрения»…
Он прошёлся по комнате.
«Жил ли здесь кто-нибудь когда-нибудь?»
Повар этого не знал, однако ваза с засохшими цветами, так или иначе, подсказывала следующий вывод: даже если в каюту ни разу не заселялись постояльцы, некто хотя бы единственный раз, однако сюда заходил — чтобы поставить цветы. Видимо, такое случилось давно, поскольку срезанные растения успели высохнуть… Или человек увлекался икебанами.
«Человек ли?» — вновь спросил сам себя Емельяненко и теперь уж не нашёлся с ответом.
Нечёткое колебание почудилось ему миг спустя — то ли воздушная дрожь, то ли ещё что-то, явственно затрепетавшее напротив двери, у стены с отверстием кибернетической вентиляции. В чём дело? Порыв воздуха? Но вентиляция же закрыта…
Превозмогая безотчётный страх, он встал у стены и прикоснулся к ней руками. Моргнул…
… А стоило глазам открыться после незаметного движения век, как Емельяненко внезапно осознал, что находится сейчас в совсем другом помещении. Он попал — перепрыгнул, переместился, перенёсся — в дышащую простором квадратную комнату с серебряным полом, источавшим нечто безжизненно-притягательное. Там, где в прошлой комнате исходил из пола и упирался в потолок дружественный металл, с различными целями и неизменно применяемый в строительстве космических станций, КЗС, домов, кораблей и шлюпок, в нынешнем помещении внутренню стену замещало колоссальное безрамовое зеркало. По зеркальной стене бежала мелкая-мелкая дрожь, будто, гонимая низким, убеждённым в собственной правоте ветром, по стеклянной глади чистого водоёма.
Емельяненко физически почувствовал, что позади него совершаются некие передвижения. Он обернулся и, вне себя от удивления, узрел точь-в-точь повторяющую чудное зеркало, подрагивающую и исходящую рябью стену из непробиваемого металла. Сглотнул и повернулся назад.
Ему понадобилось около минуты, может, немногим больше, чтобы раскрыть бросавшуюся в глаза и вместе с тем невидимую истину: он не отражался в многометровом зеркале! Но миг — и кто-то дородный, пузатый, со здоровым, чуть красноватым лицом и розовыми полными щеками взирает на него.
Он сам! Отражение всё-таки появилось. Только…
Только откуда у Емельяненко сейчас, когда он замер и едва-едва не оцепенел от страха, могли взяться здоровый цвет лица, румяные щёки?
Отражение выгнулось к нему, хотя сам повар продолжал стоять на месте, словно вкопанный; затем второй, зеркальный Емельяненко, истончая и округляя части тела, исказился враз в четырёх-пяти местах.
Повинуясь неразгадываемому импульсу, Емельяненко протянул к своему «живому» отражению руку; оно, не дожидаясь, пока пальцы прикоснутся к широченной зеркальной грани, рванулось навстречу. Мужчина в испуге отшатнулся…
А затем сделал то, чего и самому себе никогда бы разумно не смог объяснить: он, превозмогая страх, превозмогая изумление, превозмогая предчувствие — борясь сразу со всеми хлынувшими отовсюду эмоциями, сделал шаг. После — другой. Снова шаг. Другой. Шаг, ещё шаг, ещё… … пока не погрузился в зеркало-циклоп целиком. Он слился со своим отражением.
Следом произошло то, чему уже не было свидетелей: покрывшись трещинами — вначале мелкими, но с каждым разом делавшимися больше и больше, — зеркало задрожало, затряслось, заходило ходуном…
Страница 8 из 12
