Коньки

Тьма наступала.

Серое суконное небо, распятое на острых гранях многоэтажных бетонных коробок, сочилось мучнистой водяной пылью, вместе с которой на улицы сползала с грязного сукна и мутная вселенская тьма.

По разгильдяйству ли, а может и по чьему-то умыслу, но фонари ещё не зажглись — и это было на руку расползавшейся тьме. Неотвратимо и беспощадно сумрак слизывал с городских улиц последние дневные краски и обращал роскошный праздничный ковер опавшей листвы в унылые кучи грязного мусора. Влага и тьма превратили город в дно заилившегося аквариума, в таинственных глубинах которого по-рыбьему блестевшие боками автомобили копошились в прогорклой мгле, силясь высверком пучеглазых фар отыскать себе безопасный путь.

Нахохлившись и глубоко засунув руки в карманы куртки, Горш брёл по скверу, специально приволакивая ноги, что б услышать шуршание разлетающейся листвы. Но сумрак и влага украли у него это давнее удовольствие — от пинка листья разлетались в стороны не вожделенным шипящим праздничным салютом, а мерзкими грязными тряпочками. На развилках аллей Горш уже в который раз выбирал ту из дорожек, которая вела не к дому, а немного в сторону, и потому нынешний путь в родные пенаты оказался долгим и извилистым.

После долгого раздумья наконец-то очнулись от спячки фонари — впрочем здесь, в парке, их вклад в борьбу с вселенской тьмой оказался совсем уж смехотворным: густая листва старых клёнов и лип служила отличной светомаскировкой и если пропускала к земле случайный луч, то не дальше шага от фонарного изножья.

Горш понял, что пора заруливать к дому — тёмные аллеи приобрели мрачность и угрюмость, навевавшую некий холодок между лопаток.

Развилка, аллейка — вот и проход в парковой ограде. Пара кварталов по тихой улице до поворота во двор…

Скорбный путь к родному крову Горшу на последнем шаге преградила плотная голубиная толкучка — что было весьма странно, поскольку давно накатил вечер и совсем уже сгустившуюся ночную тьму разрезали только колючие лучи фонарей городского освещения. А во дворе мрак и вовсе перехватывала лишь неяркая лампочка над дверью родного горшинского подъезда.

В это время сизарям положено спать по застрехам да вентиляционным отдушинам, а не топтаться на пути у людей. Тем не менее, голуби бодро вытанцовывали в соломенном кругу свои голубиные танцы, деловито роясь в асфальтовом помёте в поисках золотых зёрен удачи.

На своеобычное кыш-кыш, топанье ногами и махание руками милые создания реагировать и не подумали — и двигаться дальше было возможно, только наступая прямо на них.

Горш остановился и стал размышлять, как же ему добраться до родной подъездной двери? Настроение было никакое — потому завис он надолго: никакие полезные мысли в голову лезть не желали.

Тупо разглядывая сие удивительное сборище, Горш ухватил некую странность — верховодил этой «праздничной демонстрацией» (только плакатов над голубиной толпой и не хватало) весьма необычный сизарь, крупный и наглый. Это был настоящий тиран — хозяин гарема, а всю остальную суетливую толпу составили его жёны и наложницы. Про гарем Горш узнал из недавно вышедшего на экраны замечательного фильма, в котором красноармеец Сухов спасал от мужа-басмача угнетаемых им женщин Востока.

Горш хмыкнул — про наложниц он не так давно вычитал в толковом словаре и поначалу долго не мог понять смысл незнакомого слова. Но тут оно легло точно, куда надо — жёны и наложницы. И никак иначе: сам хозяин крупный — явно самец, а остальные танцоры на асфальте — помельче и поизящней. Сизарихи. Других самцов-молодцов тут определённо не наблюдалось.

Хозяин держал гарем в строгости — теснота круга перед заветной дверью объяснялась тем, что естественная попытка подружек разбрестись пошире пресекалась мгновенно и жёстко: удар крылом, а то и клювом сплачивал коллектив в празднично-демонстрантскую колонну снова и снова.

Запнувшись было в нескольких шагах от препятствия, Горш потихоньку стал приближаться к стайке — и вот, когда остался последний шаг, Хозяин (именно, что Хозяин — с прописной буквы!) прыжком-подлётом втиснулся между пришлым человечком и своим беспокойным хозяйством. Он при этом занял откровенно боевую позу — приспустил крылья и вытянул шею, направив острый клюв на пришельца. Крупный, размером с ворону, сизарь выглядел на редкость угрожающе — глаза его в свете фонаря сверкнули кровавым рубином.

Горш застыл. Вдоль хребта пролилась волна озноба, слюна во рту загустела и приобрела железистый привкус — привкус страха, хорошо знакомый с той поры, когда его, опрометчиво забредшего на чужую территорию, зажала в подворотне шпана из соседнего района.

Пришлось сделать шаг назад — и Хозяин коротко клекотнул. Назвать воркованием изданный им победный звук как то не хотелось.

Ситуация зашла в тупик — но не ночевать же во дворе?!