«Если ты долго вглядываешься в Бездну, то Бездна начинает вглядываться в тебя». Ницше…
Добавить в моё избранное
39 мин, 43 сек 13044
Горшу отчаянно захотелось оказаться дома, где на тёплой и уютной кухне прихлёбывать поданный бабушкой чай с земляничным вареньем и хрусткими гренками и с усмешкой пялиться на заоконную темень.
Мой дом — моя крепость!
А ещё лучше — свернуться калачиком на своей постели и, укрывшись одеялом с головой, послать все нелепые страхи куда-нибудь подальше — точно так, как они с пацанами делали летом в пионерлагере, вдосталь запугав друг друга на ночь дурацкими сказками про Чёрную руку и Гроб на колёсиках. Хотя… Хотя, пожалуй, от того страха, который он пережил в той подворотне, и который с той поры жил в уголке его души постоянно, одеяло бы не спасло — ведь это был реальный страх! Не лукавый страх, мимолётно навеянный наивной сказочкой-страшилкой, а истинный страх живого существа за свою натуральную жизнь — противный, липкий, парализующий, навсегда оставляющий чёрную метку в душе.
Делай же что-нибудь!
Самая очевидная мысль — схватить палку или камень и разогнать дурацкое голубиное сборище — неодолимо упёрлась в необходимость выйти из освещённого круга и шарить в темноте в поисках подходящего предмета, которым можно запустить в проклятый круг, закрывающий ему дорогу. Но теперь это стало невозможным! Сама только мысль о том, что б нырнуть в тьму повергла его в ужас.
Тьма запустила свои лапы в самое его сердце!
Ссутулившись под навалившейся на плечи тяжестью и спасаясь от внезапного озноба, Горш спрятал руки в карманы куртки. На дне кармана обнаружился остаток бублика, который он грыз по дороге домой. Машинально он достал его — и, отломив кусочек, бездумно швырнул голубям. Реакция стаи его порадовала — ближайшие голубицы рванули на угощение и устроили некультурную свалку, жадно заталкивая крошки в ненасытные глотки.
Впрочем, в этом они были неоригинальны — Горш всегда недолюбливал сизарей именно за эту тупую жадность. Из всех пернатых городских обитателей он больше всего симпатизировал пронырам-воробьям, умело вытаскивавшим самые лакомые куски из-под жадно стучавших по асфальту голубиных клювов. Но сейчас воробьёв не было — а жадная толпа сдвинулась в сторону, подсказывая Горшу, что делать дальше.
Следующие кусочки полетели вправо от дороги — уводя суетливый клубок перьев и клювов с Горшевского пути. Хозяин взбесился — он ринулся раздавать тычки и плюхи с нараставшей яростью, но его усилия оказались тщетными: сизарская тупая жадность способна пересилить самый большой страх и власть Хозяина пошатнулась.
Горш приободрился. Ухмыльнувшись, он метнул остатки в другую строну — и разорвав препятствие пополам, освободил наконец таки себе дорогу к подъездной двери.
Хозяин метнулся налево, а Горш сделал заветные шаги и до цели ему осталось совсем чуть-чуть. Успокоенный, он взялся за ручку двери и… И пропустил жёсткий удар, который нанёс ему взбешённый Хозяин!
Ошеломлённый Горш выпустил ручку и схватился за голову — это спасло от ран на голове, но руки оказались исцарапанными в кровь. Адская птица переполнилась яростью и наносила безжалостные удары и крыльями, и когтями, и острым клювом.
Глаза чудовища полыхнули настоящим огнём — не отблеском уличных фонарей, а двумя кровавыми лучами вспоров ночную тьму. Оперение вздыбилось и засияло электрическими искрами — превратившись в бледно-лиловую ауру, струями истекавшую из каждого пера…
Клёкот, и раньше-то не напоминавший голубиное воркованье, превратился в утробный рык, опустившийся ниже басового регистра и ушедший в инфразвук. Сам рык не был похож на звериный — больше всего он походил на запущенную задом наперёд магнитофонную запись, к тому же проигранную на самой малой скорости.
От одного этого звука в душу вселился непомерный ужас — а всё вместе лишило Горша остатков воли. Он только закрыл руками голову и тихонечко завыл, пытаясь отлепить от асфальта подошвы ботинок и удержаться от падения из-за совершенно ослабевших коленок…
Оседая на землю, он ухватился одной рукой за дверную ручку и машинально потянул дверь на себя — проскользнув в спасительную щель, ему удалось захлопнуть её перед чудовищем. Подгибавшиеся коленки не давали стоять надёжно — потому Горш обвис на ручке с обратной стороны двери, пытаясь отдышаться и прийти в себя в безопасности.
Чудовищный удар в дверь отбросил его — дверь содрогнулась, потом ещё, ещё и ещё…
Уже ничего не соображая, он бросился вверх по лестнице, вопя в полную глотку.
Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь, что я знаю…
Бесконечно огромное пространство, отданное им двоим. Только им — где никто не смог бы им помешать.
Так не бывает! Но так случилось — внезапно, как ураганом накрыв обоих.
Началось всё в тот момент, когда она вошла в их класс…
Девчонка пряталась за дородной фигурой Гавриловны: завуч вплыла в кабинет и прервала математичку на полуслове, что б представить классу новую ученицу.
Мой дом — моя крепость!
А ещё лучше — свернуться калачиком на своей постели и, укрывшись одеялом с головой, послать все нелепые страхи куда-нибудь подальше — точно так, как они с пацанами делали летом в пионерлагере, вдосталь запугав друг друга на ночь дурацкими сказками про Чёрную руку и Гроб на колёсиках. Хотя… Хотя, пожалуй, от того страха, который он пережил в той подворотне, и который с той поры жил в уголке его души постоянно, одеяло бы не спасло — ведь это был реальный страх! Не лукавый страх, мимолётно навеянный наивной сказочкой-страшилкой, а истинный страх живого существа за свою натуральную жизнь — противный, липкий, парализующий, навсегда оставляющий чёрную метку в душе.
Делай же что-нибудь!
Самая очевидная мысль — схватить палку или камень и разогнать дурацкое голубиное сборище — неодолимо упёрлась в необходимость выйти из освещённого круга и шарить в темноте в поисках подходящего предмета, которым можно запустить в проклятый круг, закрывающий ему дорогу. Но теперь это стало невозможным! Сама только мысль о том, что б нырнуть в тьму повергла его в ужас.
Тьма запустила свои лапы в самое его сердце!
Ссутулившись под навалившейся на плечи тяжестью и спасаясь от внезапного озноба, Горш спрятал руки в карманы куртки. На дне кармана обнаружился остаток бублика, который он грыз по дороге домой. Машинально он достал его — и, отломив кусочек, бездумно швырнул голубям. Реакция стаи его порадовала — ближайшие голубицы рванули на угощение и устроили некультурную свалку, жадно заталкивая крошки в ненасытные глотки.
Впрочем, в этом они были неоригинальны — Горш всегда недолюбливал сизарей именно за эту тупую жадность. Из всех пернатых городских обитателей он больше всего симпатизировал пронырам-воробьям, умело вытаскивавшим самые лакомые куски из-под жадно стучавших по асфальту голубиных клювов. Но сейчас воробьёв не было — а жадная толпа сдвинулась в сторону, подсказывая Горшу, что делать дальше.
Следующие кусочки полетели вправо от дороги — уводя суетливый клубок перьев и клювов с Горшевского пути. Хозяин взбесился — он ринулся раздавать тычки и плюхи с нараставшей яростью, но его усилия оказались тщетными: сизарская тупая жадность способна пересилить самый большой страх и власть Хозяина пошатнулась.
Горш приободрился. Ухмыльнувшись, он метнул остатки в другую строну — и разорвав препятствие пополам, освободил наконец таки себе дорогу к подъездной двери.
Хозяин метнулся налево, а Горш сделал заветные шаги и до цели ему осталось совсем чуть-чуть. Успокоенный, он взялся за ручку двери и… И пропустил жёсткий удар, который нанёс ему взбешённый Хозяин!
Ошеломлённый Горш выпустил ручку и схватился за голову — это спасло от ран на голове, но руки оказались исцарапанными в кровь. Адская птица переполнилась яростью и наносила безжалостные удары и крыльями, и когтями, и острым клювом.
Глаза чудовища полыхнули настоящим огнём — не отблеском уличных фонарей, а двумя кровавыми лучами вспоров ночную тьму. Оперение вздыбилось и засияло электрическими искрами — превратившись в бледно-лиловую ауру, струями истекавшую из каждого пера…
Клёкот, и раньше-то не напоминавший голубиное воркованье, превратился в утробный рык, опустившийся ниже басового регистра и ушедший в инфразвук. Сам рык не был похож на звериный — больше всего он походил на запущенную задом наперёд магнитофонную запись, к тому же проигранную на самой малой скорости.
От одного этого звука в душу вселился непомерный ужас — а всё вместе лишило Горша остатков воли. Он только закрыл руками голову и тихонечко завыл, пытаясь отлепить от асфальта подошвы ботинок и удержаться от падения из-за совершенно ослабевших коленок…
Оседая на землю, он ухватился одной рукой за дверную ручку и машинально потянул дверь на себя — проскользнув в спасительную щель, ему удалось захлопнуть её перед чудовищем. Подгибавшиеся коленки не давали стоять надёжно — потому Горш обвис на ручке с обратной стороны двери, пытаясь отдышаться и прийти в себя в безопасности.
Чудовищный удар в дверь отбросил его — дверь содрогнулась, потом ещё, ещё и ещё…
Уже ничего не соображая, он бросился вверх по лестнице, вопя в полную глотку.
Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь, что я знаю…
Бесконечно огромное пространство, отданное им двоим. Только им — где никто не смог бы им помешать.
Так не бывает! Но так случилось — внезапно, как ураганом накрыв обоих.
Началось всё в тот момент, когда она вошла в их класс…
Девчонка пряталась за дородной фигурой Гавриловны: завуч вплыла в кабинет и прервала математичку на полуслове, что б представить классу новую ученицу.
Страница 2 из 12
