«Если ты долго вглядываешься в Бездну, то Бездна начинает вглядываться в тебя». Ницше…
Добавить в моё избранное
39 мин, 43 сек 13052
Без особого интереса он взглянул на новенькую.
Новый класс, новые отношения — это всегда немного страшно. Потому Горш легко поймал напряжение, сквозившее в девичьей фигурке. Оценил он и то, как она подняла глаза, которые ей мучительно хотелось спрятать от скрещения взглядов, сошедшихся на ней. Но она твёрдо глянула в глаза классу, словно бы сказав — вот она Я!
И этот встречный взгляд выдержали не все — многие, очень многие отвели глаза, сделав вид, что не очень то и интересовались.
Скользя этим не то, чтоб дерзким, но уверенным, и, даже может быть, чуточку самоуверенным взглядом по рядам, новенькая встретилась с Горшем… И… Вот тут произошло то, чему он так и не смог найти пока объяснения — они встретились и упали… Упали друг в друга.
Наверно в горшевском взгляде была толика сочувствия — и она таки поймала эту нотку. И удивилась. И поняла. И испытала за это благодарность. И Горш поймал эту её благодарность. И тоже удивился. И ответил. И теперь уже она этот его посыл поймала… И так — до бесконечности. До какой-то удивительной глубины, которая вдруг протаяла в их обращённых навстречу друг другу глазах…
Это было так неожиданно, что оба растерялись — и эта растерянность, испытываемая сразу обоими, ещё больше связала их…
— Садись, Настя. — Завуч подтолкнула новенькую к классу. — Вот есть несколько свободных мест впереди, с девочками. А хочешь — у нас сегодня Горшенин свободный…
Упомянув Горша, Гавриловна чуть заметно, но многозначительно ухмыльнулась — мол, мальчик с камчатки, чего правильной девочке на задних рядах делать?
Но новенькая решительно пробралась в конец класса и опустилась рядом с Горшем — чем вызвала лёгкий ажиотаж как среди девчачьей половины класса, так и среди парней.
— Настя, — представилась она.
— Игорь, — ответил он. — Но не обижаюсь, когда зовут Горшем.
Домой они шли вместе — выяснив к обоюдному удовольствию, что живут совсем рядом. Разумеется, дорогу они себе не укорачивали — и старый парк со своими запутанными аллеями оказался им, как нельзя кстати.
Прихваченные первым заморозком листья аппетитно похрустывали под ногами. Сквозь оголившиеся ветви деревьев синело промытое ушедшими дождями пронзительное осеннее небо. Воздух, такой же промытый до умопомрачительной чистоты и лишь чуточку сдобренный горчинкой дымка от дотлевающих лиственных куч, превратился в пряный напиток и теперь его нужно было пить, а не вдыхать.
Мир сверкал и искрился.
Но самое удивительное было не в этом — поразительна была та лёгкость, с которой они общались. То понимание, которое возникло в мгновение встречи их глаз, оказалось столь же устойчивым, сколь и глубоким — они говорили, если было что сказать, и молчали, если слова были в это мгновение лишними. И молчание не становилось натужным и вымученным — как получалось у Горша прежде, когда он пытался общаться с девчонками.
Осенний день короток — праздничная небесная голубизна обернулась бархатной синью. Золотой кругляк солнца, скользнув по конькам крыш, закатился куда-то в щель между домами и, прикинувшись скромной медяшкой, на прощанье разлил на полнеба густой малиновый сироп.
Момент расставания всё же наступил.
— До завтра?
— До завтра!
Настя нырнула в подъезд, а Горш побрёл на выход — мимо хоккейной коробки, мимо скамеек и газонов.
Медленно он добрёл до родного двора. Пора было подниматься домой — бабушка наверно заждалась. Но впечатления переполняли — и хотелось немного побыть одному, подышать этим острым осенним воздухом, приводя мысли в порядок. Дорожка, усыпанная крупным песком, привела его в центр маленького сквера, каким то чудом угнездившегося среди бетонных стен.
Горш уселся на скамейку — хотя этому произведению садового искусства скорей подошло бы более честное название «лавка»: пара чурбаков, вкопанных в землю, наброшенная на них широкая доска в качестве сиденья и несколько хлипких планок вместо спинки.
Четыре подобных уродца хороводились вокруг клумбы, обложенной половинками кирпичей, изящно уложенных уголком. Квадраты газонов, обрамлённые невысоким штакетником, отделили тихий закуток в сердце двора от окружающего мира.
Впрочем, этот островок наивного садового искусства был вполне мил и даже уютен.
Это был двор его детства — знакомый до последней лужи, принимавшей по весне бумажные кораблики, до последней трещинки в облупившейся краске на носу у гипсового трубача, заступившего на вечный пост в центре клумбы. Этот несчастный нос, к слову, горнисту регулярно отбивали — и так же регулярно восстанавливали после зимовки аккурат к весеннему субботнику: горнист находился под шефской опекой старичка-скульптора, державшего мастерскую на чердаке горшинского дома.
Укрывшись в густой тени деревьев, Горш перебирал в памяти события этого волшебного дня — он переживал их снова и смаковал мгновение за мгновением, как смаковал на пару с новой подругой коктейль незадолго до этого.
Новый класс, новые отношения — это всегда немного страшно. Потому Горш легко поймал напряжение, сквозившее в девичьей фигурке. Оценил он и то, как она подняла глаза, которые ей мучительно хотелось спрятать от скрещения взглядов, сошедшихся на ней. Но она твёрдо глянула в глаза классу, словно бы сказав — вот она Я!
И этот встречный взгляд выдержали не все — многие, очень многие отвели глаза, сделав вид, что не очень то и интересовались.
Скользя этим не то, чтоб дерзким, но уверенным, и, даже может быть, чуточку самоуверенным взглядом по рядам, новенькая встретилась с Горшем… И… Вот тут произошло то, чему он так и не смог найти пока объяснения — они встретились и упали… Упали друг в друга.
Наверно в горшевском взгляде была толика сочувствия — и она таки поймала эту нотку. И удивилась. И поняла. И испытала за это благодарность. И Горш поймал эту её благодарность. И тоже удивился. И ответил. И теперь уже она этот его посыл поймала… И так — до бесконечности. До какой-то удивительной глубины, которая вдруг протаяла в их обращённых навстречу друг другу глазах…
Это было так неожиданно, что оба растерялись — и эта растерянность, испытываемая сразу обоими, ещё больше связала их…
— Садись, Настя. — Завуч подтолкнула новенькую к классу. — Вот есть несколько свободных мест впереди, с девочками. А хочешь — у нас сегодня Горшенин свободный…
Упомянув Горша, Гавриловна чуть заметно, но многозначительно ухмыльнулась — мол, мальчик с камчатки, чего правильной девочке на задних рядах делать?
Но новенькая решительно пробралась в конец класса и опустилась рядом с Горшем — чем вызвала лёгкий ажиотаж как среди девчачьей половины класса, так и среди парней.
— Настя, — представилась она.
— Игорь, — ответил он. — Но не обижаюсь, когда зовут Горшем.
Домой они шли вместе — выяснив к обоюдному удовольствию, что живут совсем рядом. Разумеется, дорогу они себе не укорачивали — и старый парк со своими запутанными аллеями оказался им, как нельзя кстати.
Прихваченные первым заморозком листья аппетитно похрустывали под ногами. Сквозь оголившиеся ветви деревьев синело промытое ушедшими дождями пронзительное осеннее небо. Воздух, такой же промытый до умопомрачительной чистоты и лишь чуточку сдобренный горчинкой дымка от дотлевающих лиственных куч, превратился в пряный напиток и теперь его нужно было пить, а не вдыхать.
Мир сверкал и искрился.
Но самое удивительное было не в этом — поразительна была та лёгкость, с которой они общались. То понимание, которое возникло в мгновение встречи их глаз, оказалось столь же устойчивым, сколь и глубоким — они говорили, если было что сказать, и молчали, если слова были в это мгновение лишними. И молчание не становилось натужным и вымученным — как получалось у Горша прежде, когда он пытался общаться с девчонками.
Осенний день короток — праздничная небесная голубизна обернулась бархатной синью. Золотой кругляк солнца, скользнув по конькам крыш, закатился куда-то в щель между домами и, прикинувшись скромной медяшкой, на прощанье разлил на полнеба густой малиновый сироп.
Момент расставания всё же наступил.
— До завтра?
— До завтра!
Настя нырнула в подъезд, а Горш побрёл на выход — мимо хоккейной коробки, мимо скамеек и газонов.
Медленно он добрёл до родного двора. Пора было подниматься домой — бабушка наверно заждалась. Но впечатления переполняли — и хотелось немного побыть одному, подышать этим острым осенним воздухом, приводя мысли в порядок. Дорожка, усыпанная крупным песком, привела его в центр маленького сквера, каким то чудом угнездившегося среди бетонных стен.
Горш уселся на скамейку — хотя этому произведению садового искусства скорей подошло бы более честное название «лавка»: пара чурбаков, вкопанных в землю, наброшенная на них широкая доска в качестве сиденья и несколько хлипких планок вместо спинки.
Четыре подобных уродца хороводились вокруг клумбы, обложенной половинками кирпичей, изящно уложенных уголком. Квадраты газонов, обрамлённые невысоким штакетником, отделили тихий закуток в сердце двора от окружающего мира.
Впрочем, этот островок наивного садового искусства был вполне мил и даже уютен.
Это был двор его детства — знакомый до последней лужи, принимавшей по весне бумажные кораблики, до последней трещинки в облупившейся краске на носу у гипсового трубача, заступившего на вечный пост в центре клумбы. Этот несчастный нос, к слову, горнисту регулярно отбивали — и так же регулярно восстанавливали после зимовки аккурат к весеннему субботнику: горнист находился под шефской опекой старичка-скульптора, державшего мастерскую на чердаке горшинского дома.
Укрывшись в густой тени деревьев, Горш перебирал в памяти события этого волшебного дня — он переживал их снова и смаковал мгновение за мгновением, как смаковал на пару с новой подругой коктейль незадолго до этого.
Страница 3 из 12
