Фонтаны почему-то не отключили. Несмотря на ноябрь. Ледяной ветер смешивался с каплями фонтанной воды, и этот поток обдавал всех неосторожных, кто решил прогуляться сейчас, во время заката, на «второй центральной площади города» — так ее называли на местном телевидении…
Добавить в моё избранное
37 мин, 16 сек 7292
Я помогал местным художникам — познакомился с этими парнями в общаге. Они разрисовывали «ширму» — бетонную ограду, которой прикрыли реконструировавшийся памятник основателям города.
Так вот, представьте: холодный ветер, закат, где-то там, под холмом — ведь город стоит на холме — брусчатка площади, и, черт возьми, радуга. Радуга! — от этого ледяного фонтана и вялого закатного солнца.
Мой напарник, художник, за которым я таскал ведра с краской, застыл на месте как только вылез из машины, а потом рванул к своей ширме — сдирать стыдливый покров, прикрывавший набросок.
Вдохновение, друг, я понял, можешь дальше делать все молча.
Я же стаскал к нему творческое барахло, закурил, повернулся к фонтану, представил себе каково это — быть облизанным водяным радужным языком под пронизывающим ветром — и поежился. Какие тут могут быть восторги — такая холодина.
Другие люди, не такие приземленные как я, думали иначе. Вон, маленький пацан, лет пяти, видимо надеясь завладеть чудом, побежал к радуге. Но предательский ветер почуял жертву и окатил парня фонтанной водой с ног до головы.
Представил, каково ему и меня передернуло еще раз.
Рев.
Пацан встал на месте, огорошенный неожиданной жестокостью чуда, и обиженно, отчаянно зарыдал.
Да, вот такое вот дерьмо, друг.
Пошел к нему — все окружающие лишь сочувственно глядели на страдальца, никто не рвался успокоить.
— Эй, ну чего ты орешь? — тот замолк, застеснялся, хотя я старался говорить мягче. — Во-первых, отойди, а то тебя еще раз окатит. Во-вторых…
Я стянул с себя толстовку, присел на корточки, завернул, как в мешок, маленького ревуна.
— … подбери сопли. Где твоя мама или кто там?
Тот ткнул пальцем мне за спину. И тут же кто-то пискнул за спиной:
— Простите.
Я повернул голову:
— Что же вы сына оставляете, он мокрый теперь, как будто в фонтан свалился, — мамаша покраснела, опустила голову, как гимназистка, отчитываемая строгой медам, — простите, ничего страшного. Э-э, да здоровее будет, ну что вы, я вот знаете, тоже в детстве…
Меня перебил пацан, простужено пробасил заплаканным голосом:
— Это не мама. Это Полина.
Вот так я с ней и познакомился.
Поля жила с Вовкой — тем пятилеткой, его мать уехала на лечение в Москву.
Так что у нас с ней было целых два месяца — ноябрь и декабрь — практически наедине. Два месяца достаточный срок, не так ли? Для чего? Ну, тут все банально. Люблю-жить-без-нее-не-могу-любовь-до-гроба-дураки-оба.
Холодные вечера после учебы-работы, сказки Вовке на ночь, постель, нагретая ее телом, скрип пружин, разговоры до утра, звезды в окно, тяжелые утра — сон на лекциях, разве ночь для сна?
Слишком по-семейному все? Ну, да. Я как-то не задумывался об этом, поэтому и не испугался. Не задумывался потому, что когда был с ней, мысли были о другом; когда же был не с ней, хотелось оказаться рядом.
… — Егор, скоро Новый год.
Она лежала на боку, прижавшись спиной ко мне — старый диван пружинами тесно сближал своих постояльцев.
— Ага.
— Я должна буду вернуться домой.
— Ага.
Мне нравилось, когда она говорила. Слишком скупая на слова; каждое ее слово — внимание ко мне, выражение чувств ко мне, ради кого-то другого она скорее промолчит; а потому — «ага», а потому — пусть говорит.
— Но как же…
— Выходи за меня замуж.
— Но мы…
— Точка.
Помолчала.
— Но…
— У меня уже есть деньги снимать квартиру. Вопрос решен.
— Я…
— Ты знаешь, что есть такая наука — семейноведение. Так вот… — много, много моих слов, — … ты же сейчас со мной, значит, ты согласилась быть со мной, значит, ты согласна быть со мной, нельзя же сказать наоборот?
— А-а, да, но…
— Ну, вот и хорошо, спасибо за то, что ты согласилась стать моей женой.
— Но ты не знаком с моей семьей.
— Хорошо. Я это исправлю за пять минут. Новый год — отличный повод.
Она мало, что рассказывала о семье. Вовка — ее племянник, его мать болеет чем-то хроническим, вернется к Новому году. Их, с сестрой, родители живут в Енакиево — пригородном поселке, семья большая. Ну, и они хотят, чтобы Полина вернулась домой. Малообеспеченные, наверное. Ну, и что, проблема что ли?
Ехали долго. Полина молчала, но необычно — напряженно, а мы с Вовкой играли на моем телефоне. Все равно в декабрьских сине-белых сумерках дорогу не разглядишь и не запомнишь. Такси проехало весь поселок и остановилось, по Полиному указанию, около огромной бесформенной груды: судя по всему, этот дом не один раз достраивали и перестраивали.
Скрип снега, истеричный лай невидимой собаки за забором, звонок в домофон:
— Мама, это мы. Открой, пожалуйста.
Так вот, представьте: холодный ветер, закат, где-то там, под холмом — ведь город стоит на холме — брусчатка площади, и, черт возьми, радуга. Радуга! — от этого ледяного фонтана и вялого закатного солнца.
Мой напарник, художник, за которым я таскал ведра с краской, застыл на месте как только вылез из машины, а потом рванул к своей ширме — сдирать стыдливый покров, прикрывавший набросок.
Вдохновение, друг, я понял, можешь дальше делать все молча.
Я же стаскал к нему творческое барахло, закурил, повернулся к фонтану, представил себе каково это — быть облизанным водяным радужным языком под пронизывающим ветром — и поежился. Какие тут могут быть восторги — такая холодина.
Другие люди, не такие приземленные как я, думали иначе. Вон, маленький пацан, лет пяти, видимо надеясь завладеть чудом, побежал к радуге. Но предательский ветер почуял жертву и окатил парня фонтанной водой с ног до головы.
Представил, каково ему и меня передернуло еще раз.
Рев.
Пацан встал на месте, огорошенный неожиданной жестокостью чуда, и обиженно, отчаянно зарыдал.
Да, вот такое вот дерьмо, друг.
Пошел к нему — все окружающие лишь сочувственно глядели на страдальца, никто не рвался успокоить.
— Эй, ну чего ты орешь? — тот замолк, застеснялся, хотя я старался говорить мягче. — Во-первых, отойди, а то тебя еще раз окатит. Во-вторых…
Я стянул с себя толстовку, присел на корточки, завернул, как в мешок, маленького ревуна.
— … подбери сопли. Где твоя мама или кто там?
Тот ткнул пальцем мне за спину. И тут же кто-то пискнул за спиной:
— Простите.
Я повернул голову:
— Что же вы сына оставляете, он мокрый теперь, как будто в фонтан свалился, — мамаша покраснела, опустила голову, как гимназистка, отчитываемая строгой медам, — простите, ничего страшного. Э-э, да здоровее будет, ну что вы, я вот знаете, тоже в детстве…
Меня перебил пацан, простужено пробасил заплаканным голосом:
— Это не мама. Это Полина.
Вот так я с ней и познакомился.
Поля жила с Вовкой — тем пятилеткой, его мать уехала на лечение в Москву.
Так что у нас с ней было целых два месяца — ноябрь и декабрь — практически наедине. Два месяца достаточный срок, не так ли? Для чего? Ну, тут все банально. Люблю-жить-без-нее-не-могу-любовь-до-гроба-дураки-оба.
Холодные вечера после учебы-работы, сказки Вовке на ночь, постель, нагретая ее телом, скрип пружин, разговоры до утра, звезды в окно, тяжелые утра — сон на лекциях, разве ночь для сна?
Слишком по-семейному все? Ну, да. Я как-то не задумывался об этом, поэтому и не испугался. Не задумывался потому, что когда был с ней, мысли были о другом; когда же был не с ней, хотелось оказаться рядом.
… — Егор, скоро Новый год.
Она лежала на боку, прижавшись спиной ко мне — старый диван пружинами тесно сближал своих постояльцев.
— Ага.
— Я должна буду вернуться домой.
— Ага.
Мне нравилось, когда она говорила. Слишком скупая на слова; каждое ее слово — внимание ко мне, выражение чувств ко мне, ради кого-то другого она скорее промолчит; а потому — «ага», а потому — пусть говорит.
— Но как же…
— Выходи за меня замуж.
— Но мы…
— Точка.
Помолчала.
— Но…
— У меня уже есть деньги снимать квартиру. Вопрос решен.
— Я…
— Ты знаешь, что есть такая наука — семейноведение. Так вот… — много, много моих слов, — … ты же сейчас со мной, значит, ты согласилась быть со мной, значит, ты согласна быть со мной, нельзя же сказать наоборот?
— А-а, да, но…
— Ну, вот и хорошо, спасибо за то, что ты согласилась стать моей женой.
— Но ты не знаком с моей семьей.
— Хорошо. Я это исправлю за пять минут. Новый год — отличный повод.
Она мало, что рассказывала о семье. Вовка — ее племянник, его мать болеет чем-то хроническим, вернется к Новому году. Их, с сестрой, родители живут в Енакиево — пригородном поселке, семья большая. Ну, и они хотят, чтобы Полина вернулась домой. Малообеспеченные, наверное. Ну, и что, проблема что ли?
Ехали долго. Полина молчала, но необычно — напряженно, а мы с Вовкой играли на моем телефоне. Все равно в декабрьских сине-белых сумерках дорогу не разглядишь и не запомнишь. Такси проехало весь поселок и остановилось, по Полиному указанию, около огромной бесформенной груды: судя по всему, этот дом не один раз достраивали и перестраивали.
Скрип снега, истеричный лай невидимой собаки за забором, звонок в домофон:
— Мама, это мы. Открой, пожалуйста.
Страница 1 из 11
