— Два тетерева, два глухаря, три, а лучше — четыре куропатки. Всё принесёшь в субботу. Пан гостей ждёт, так что всё надо сделать быстро, — назидательно заметил эконом и строго глянул на Сымона…
Добавить в моё избранное
37 мин, 41 сек 9464
— стал просить Сымон.
— И так сделаешь — на то ты хлоп, а я — твой пан, — возразил Старжевский. — Не будет свадьбы — Алёнка сама её не хочет. Что ей с тобой, с хлопом — будет в моём театре играть. Она сама захотела.
— Как сама? Не могла она сама! Пусть сама скажет, — растерялся Сымон, не ожидавший такого хода событий.
— Спит она уже. Не хочет тебя видеть — проваливай отсюда. А за твою дерзость получишь по заслугам!
— Я генералу обо всём скажу, — хмуро предупредил Сымон. — Не могла Алёнка такого сама хотеть. Она ждала нашу свадьбу. Любит она меня.
— А ну вяжите его, наглеца! Хвёдор, командуй! — крикнул выведенный из себя Старжевский.
Дворня подступила было к Сымону, но ловчий тут же выстрелил вверх:
— А ну — назад! Следующий раз достанется первому, кто сунется!
Нападавшие отскочили в стороны, Сымон сделал несколько шагов по направлению к выходу из усадьбы, но неожиданно споткнулся о лежавшее в траве деревянное колесо и упал.
— Хватай его! — заревел Хвёдор, и дворня со всех сторон бросилась на ловчего.
Как не сопротивлялся Сымон, но его всё же скрутили, связали руки поясом за спиной и подвели к Старжевскому.
— Что, хлоп — забыл, как со своим паном разговаривать нужно. А ну, глаза к земле! — прикрикнул Старжевский и, выругавшись по-польски, несколько раз ударил Сымона кулаками в лицо. Ловчий сразу же почувствовал, как у него хлынула из носа кровь.
— На конюшню ему, батогов и в погреб, а завтра разберёмся, что к чему! — приказал пан.
Сымон очнулся в тёмном и холодном погребе. Ныла исполосованная батогами спина. Хотелось пить. Его ещё пожалели — могли отделать гораздо сильнее. Превозмогая боль, Сымон вначале сел, а затем поднялся на ноги. «Эх, дурень я, дурень! Сейчас у Одинцова надо было быть, в ноги генералу кинуться — может, и помог бы. А теперь сижу тут», — с досадой думал Сымон, шаря руками по каменным стенам в надежде найти возможность выбраться наружу.
Старжевскому не спалось. Не желая ждать до утра, он поднялся в башню к запертой там Алёнке. Отперев дверь, он застал девушку стоящей возле окна. Чтобы стало светлее, пан зажёг несколько дополнительных факелов. Только тут Старжевский рассмотрел, что Алёнка вся в слезах.
— Перестань рыдать, ты своего счастья не понимаешь! А откажешься в театре играть, я твоего Сымона со света сживу, в солдаты отправлю, а то — вообще батогами забью насмерть.
— Нельзя сейчас людей насмерть забивать — не то время! — неожиданное твёрдо возразила Алёнка.
— Найду, как с ним и с тобой расквитаться! Ишь, какая грамотная! Не дури, — Старжевский приблизился к Алёнке почти вплотную. — Будешь в театре моём играть. И тебе милость будет, и Сымона продам Одинцову — у него всё хорошо будет. Посмотри, какая ты красавица стала — только в театре и играть! — Старжевский поднял с кровати зеркальце, подаренное Сымоном и показал девушке её отражение. — Всего то и нужно, что своему пану внимание оказать, — Старжевский обнял Алёнку и поцеловал её в губы.
Девушка с негодованием оттолкнула пана и с силой швырнула зеркальце на пол:
— Лучше бы я оставалась Цаплей — зачем мне эта красота, если меня разлучают с любимым?!
Зеркальце упало на каменный пол и разлетелось на тысячи мелких осколков, превратившись в серебристую пыль, которая тут же поднялась вверх и закружилась по комнате.
— Ах ты неблагодарная хлопка, всё равно будешь моей! Не хочешь по доброму, возьму силой! — взревел Старжевский и с кулаками бросился на девушку, но тут же остановился, вскричал от боли и схватился руками за глаза.
Серебристое облако накрыло его с головой. Острые стеклянные осколки ослепили глаза и, казалось, проникли в самое панское сердце.
— Не бывать тому! — вскричала Алёнка, распахнула окно и, застыв на мгновение, бросилась вниз.
Стоявший во дворе Хвёдор изумлённо перекрестился — выбросившаяся на его глазах из башни Алёнка, не долетев совсем немного до каменного, мощёного двора, превратилась в цаплю, которая, вспорхнув крыльями, поднялась в небо, сделала круг над имением и скрылась в ночной тьме.
Чёрное небо пронзила яркая голубая молния, ударившая прямо в башню. Старжевский почувствовал резкую боль в груди, схватился за сердце и замертво рухнул на пол.
Вначале башня, а затем и всё имением, подобно факелу, запылало в ночи.
Из окна вместе с дымом и огнём вырвался едва заметный серебристый рой и, сделав круг над имением, скрылся во тьме вслед за улетевшей цаплей. Осколки зеркала ветер развеял по всей Белой Руси и там, где они упали в эту ночь, наутро забили из-под земли свежие, только что родившиеся родники-крынички.
— И так сделаешь — на то ты хлоп, а я — твой пан, — возразил Старжевский. — Не будет свадьбы — Алёнка сама её не хочет. Что ей с тобой, с хлопом — будет в моём театре играть. Она сама захотела.
— Как сама? Не могла она сама! Пусть сама скажет, — растерялся Сымон, не ожидавший такого хода событий.
— Спит она уже. Не хочет тебя видеть — проваливай отсюда. А за твою дерзость получишь по заслугам!
— Я генералу обо всём скажу, — хмуро предупредил Сымон. — Не могла Алёнка такого сама хотеть. Она ждала нашу свадьбу. Любит она меня.
— А ну вяжите его, наглеца! Хвёдор, командуй! — крикнул выведенный из себя Старжевский.
Дворня подступила было к Сымону, но ловчий тут же выстрелил вверх:
— А ну — назад! Следующий раз достанется первому, кто сунется!
Нападавшие отскочили в стороны, Сымон сделал несколько шагов по направлению к выходу из усадьбы, но неожиданно споткнулся о лежавшее в траве деревянное колесо и упал.
— Хватай его! — заревел Хвёдор, и дворня со всех сторон бросилась на ловчего.
Как не сопротивлялся Сымон, но его всё же скрутили, связали руки поясом за спиной и подвели к Старжевскому.
— Что, хлоп — забыл, как со своим паном разговаривать нужно. А ну, глаза к земле! — прикрикнул Старжевский и, выругавшись по-польски, несколько раз ударил Сымона кулаками в лицо. Ловчий сразу же почувствовал, как у него хлынула из носа кровь.
— На конюшню ему, батогов и в погреб, а завтра разберёмся, что к чему! — приказал пан.
Сымон очнулся в тёмном и холодном погребе. Ныла исполосованная батогами спина. Хотелось пить. Его ещё пожалели — могли отделать гораздо сильнее. Превозмогая боль, Сымон вначале сел, а затем поднялся на ноги. «Эх, дурень я, дурень! Сейчас у Одинцова надо было быть, в ноги генералу кинуться — может, и помог бы. А теперь сижу тут», — с досадой думал Сымон, шаря руками по каменным стенам в надежде найти возможность выбраться наружу.
Старжевскому не спалось. Не желая ждать до утра, он поднялся в башню к запертой там Алёнке. Отперев дверь, он застал девушку стоящей возле окна. Чтобы стало светлее, пан зажёг несколько дополнительных факелов. Только тут Старжевский рассмотрел, что Алёнка вся в слезах.
— Перестань рыдать, ты своего счастья не понимаешь! А откажешься в театре играть, я твоего Сымона со света сживу, в солдаты отправлю, а то — вообще батогами забью насмерть.
— Нельзя сейчас людей насмерть забивать — не то время! — неожиданное твёрдо возразила Алёнка.
— Найду, как с ним и с тобой расквитаться! Ишь, какая грамотная! Не дури, — Старжевский приблизился к Алёнке почти вплотную. — Будешь в театре моём играть. И тебе милость будет, и Сымона продам Одинцову — у него всё хорошо будет. Посмотри, какая ты красавица стала — только в театре и играть! — Старжевский поднял с кровати зеркальце, подаренное Сымоном и показал девушке её отражение. — Всего то и нужно, что своему пану внимание оказать, — Старжевский обнял Алёнку и поцеловал её в губы.
Девушка с негодованием оттолкнула пана и с силой швырнула зеркальце на пол:
— Лучше бы я оставалась Цаплей — зачем мне эта красота, если меня разлучают с любимым?!
Зеркальце упало на каменный пол и разлетелось на тысячи мелких осколков, превратившись в серебристую пыль, которая тут же поднялась вверх и закружилась по комнате.
— Ах ты неблагодарная хлопка, всё равно будешь моей! Не хочешь по доброму, возьму силой! — взревел Старжевский и с кулаками бросился на девушку, но тут же остановился, вскричал от боли и схватился руками за глаза.
Серебристое облако накрыло его с головой. Острые стеклянные осколки ослепили глаза и, казалось, проникли в самое панское сердце.
— Не бывать тому! — вскричала Алёнка, распахнула окно и, застыв на мгновение, бросилась вниз.
Стоявший во дворе Хвёдор изумлённо перекрестился — выбросившаяся на его глазах из башни Алёнка, не долетев совсем немного до каменного, мощёного двора, превратилась в цаплю, которая, вспорхнув крыльями, поднялась в небо, сделала круг над имением и скрылась в ночной тьме.
Чёрное небо пронзила яркая голубая молния, ударившая прямо в башню. Старжевский почувствовал резкую боль в груди, схватился за сердце и замертво рухнул на пол.
Вначале башня, а затем и всё имением, подобно факелу, запылало в ночи.
Из окна вместе с дымом и огнём вырвался едва заметный серебристый рой и, сделав круг над имением, скрылся во тьме вслед за улетевшей цаплей. Осколки зеркала ветер развеял по всей Белой Руси и там, где они упали в эту ночь, наутро забили из-под земли свежие, только что родившиеся родники-крынички.
Страница 10 из 10
