Снегирь просвистел на манер флейты, напевно и отрывисто, с надрывом. Сильно оттолкнувшись, вспорхнул с хвойной лапы. Она еще качалась вверх-вниз, бросая к земле тяжелые снежные хлопья, а снегирь, истово плеща крыльями, уж скрылся между обледенелых березовых стволов. В просветах между ними проглядывала белая пустыня, глубокими сиреневыми тенями отмеченные границы крутобоких холмов, и оврагов, казавшихся бездонными. Смутно виднелись заиндевелые серебристые отрезки дальних перелесков.
Добавить в моё избранное
32 мин, 19 сек 1667
При встрече с которыми наш разум цепенеет. Я знал это и раньше. Вы узнали это теперь. Какая, в сущности, разница? Кто знает, может они так и останутся непостижимыми…
— О да, — сказал я. — Есть такие силы, месье Бланшар. А еще… В мире есть такие страны, куда лучше не приходить. Даже войском в двунадесять языков. Всегда плохие последствия…
Он посмотрел на меня черными птичьими глазами. Кивнул.
Мы поковыляли дальше.
— Как думаете, дойдем куда-нибудь? — спросил он.
— Авось выберемся, — ответил я по-русски.
Бланшар снова не понял. Покосился на меня.
Я попытался улыбнуться. Потрескавшиеся губы нещадно саднило, лицо горело от мороза. Но у меня получилось.
Он растянул бледные губы в ответной улыбке. Зубы у него были скверные, темные и редкие, и десны тронуты воспалением.
— На авось, — отвернувшись, я стал смотреть на приближающуюся дорогу. — Непереводимо.
К полудню полковник Луиджи Гатти, с остатками отрезанного казаками на марше полка королевской гвардии из четвертого итальянского корпуса Великой армии, вышел к свежему пепелищу.
Обугленные развалины некогда просторного здания чернели посреди сугробов, а все, что лежало окрест, укрывала белая пелена.
Полковник Гатти, шедший во главе колонны пешим порядком, в женской лисьей шубе поверх походной шинели, и офицерской шляпе поверх скрывающей голову и лицо цыганской шали, вместо трости опираясь на плохо обструганную палку, приказал остановиться.
Какое-то карикатурное страшилище шло навстречу ему и его солдатам.
Перемазанный сажей старик с растрепанными волосами и косматой бородой, одетый в драный, обугленный зипун и закопченные валенки. Он приветливо помахал полковнику.
Гатти пришли на ум лишь две трактовки этого события.
Происходящее могло быть как очередной уловкой партизан, так и долгожданным явлением святого покровителя Франциска Ассизского.
Но после двух суток пешего перехода, блужданий по лесу, после ужасающей бури, что обрушилась на них минувшей ночью и унесла едва ли ни треть отряда — полковнику очень хотелось поверить в чудо.
Вперед выступил бывший щеголь-адъютант из свиты вице-короля. Он устало клонил голову, обмотанную в несколько цветастых платков, завязанных под подбородком уродливым узлом, и зябко кутался в траченный малиновый салоп.
— Узнайте, что ему нужно, — приказал Гатти адъютанту.
Говорить бывшему щеголю было трудно. Встав лицом к лицу с незнакомцем, он забормотал сквозь прореху в платках. Обменявшись с ним несколькими фразами, обратился к полковнику.
— Он хочет быть нашим проводником.
— Вот как? По доброй воле? И, конечно, завести нас в засаду к русским?
— Говорит, не связан с партизанами. Говорит ему жалко всяких людей. Хочет помочь.
— Спросите, как его зовут?
Может, действительно Франциск, подумал Гатти.
Адъютант выдавил из себя несколько слов.
Бородатый незнакомец пролопотал что-то в ответ.
Адъютант обернулся, медленно выпростав из-под салопа обмотанную тряпками руку, отлепил от губ краешек платка, запинаясь, выговорил по слогам, «Во-ло-тсо-иче», и повторил, уже несколько увереннее, «си кьяма — Волотсиче, синьор колонель!»
Бородатый, услышав свое имя, закивал утвердительно.
— Позвизд я, — ткнул себя мосластой ручищей в грудь. — Позвизд Волосич.
Может быть, действительное святой, подумал Гатти, а может — к русским…
Да и какая теперь разница?
Он смотрел на незнакомца.
И хотя тот прятал улыбку под нечистой косматой бородой, но прищуренные глазки в сеточках морщин у него были веселые, обещающие.
— О да, — сказал я. — Есть такие силы, месье Бланшар. А еще… В мире есть такие страны, куда лучше не приходить. Даже войском в двунадесять языков. Всегда плохие последствия…
Он посмотрел на меня черными птичьими глазами. Кивнул.
Мы поковыляли дальше.
— Как думаете, дойдем куда-нибудь? — спросил он.
— Авось выберемся, — ответил я по-русски.
Бланшар снова не понял. Покосился на меня.
Я попытался улыбнуться. Потрескавшиеся губы нещадно саднило, лицо горело от мороза. Но у меня получилось.
Он растянул бледные губы в ответной улыбке. Зубы у него были скверные, темные и редкие, и десны тронуты воспалением.
— На авось, — отвернувшись, я стал смотреть на приближающуюся дорогу. — Непереводимо.
К полудню полковник Луиджи Гатти, с остатками отрезанного казаками на марше полка королевской гвардии из четвертого итальянского корпуса Великой армии, вышел к свежему пепелищу.
Обугленные развалины некогда просторного здания чернели посреди сугробов, а все, что лежало окрест, укрывала белая пелена.
Полковник Гатти, шедший во главе колонны пешим порядком, в женской лисьей шубе поверх походной шинели, и офицерской шляпе поверх скрывающей голову и лицо цыганской шали, вместо трости опираясь на плохо обструганную палку, приказал остановиться.
Какое-то карикатурное страшилище шло навстречу ему и его солдатам.
Перемазанный сажей старик с растрепанными волосами и косматой бородой, одетый в драный, обугленный зипун и закопченные валенки. Он приветливо помахал полковнику.
Гатти пришли на ум лишь две трактовки этого события.
Происходящее могло быть как очередной уловкой партизан, так и долгожданным явлением святого покровителя Франциска Ассизского.
Но после двух суток пешего перехода, блужданий по лесу, после ужасающей бури, что обрушилась на них минувшей ночью и унесла едва ли ни треть отряда — полковнику очень хотелось поверить в чудо.
Вперед выступил бывший щеголь-адъютант из свиты вице-короля. Он устало клонил голову, обмотанную в несколько цветастых платков, завязанных под подбородком уродливым узлом, и зябко кутался в траченный малиновый салоп.
— Узнайте, что ему нужно, — приказал Гатти адъютанту.
Говорить бывшему щеголю было трудно. Встав лицом к лицу с незнакомцем, он забормотал сквозь прореху в платках. Обменявшись с ним несколькими фразами, обратился к полковнику.
— Он хочет быть нашим проводником.
— Вот как? По доброй воле? И, конечно, завести нас в засаду к русским?
— Говорит, не связан с партизанами. Говорит ему жалко всяких людей. Хочет помочь.
— Спросите, как его зовут?
Может, действительно Франциск, подумал Гатти.
Адъютант выдавил из себя несколько слов.
Бородатый незнакомец пролопотал что-то в ответ.
Адъютант обернулся, медленно выпростав из-под салопа обмотанную тряпками руку, отлепил от губ краешек платка, запинаясь, выговорил по слогам, «Во-ло-тсо-иче», и повторил, уже несколько увереннее, «си кьяма — Волотсиче, синьор колонель!»
Бородатый, услышав свое имя, закивал утвердительно.
— Позвизд я, — ткнул себя мосластой ручищей в грудь. — Позвизд Волосич.
Может быть, действительное святой, подумал Гатти, а может — к русским…
Да и какая теперь разница?
Он смотрел на незнакомца.
И хотя тот прятал улыбку под нечистой косматой бородой, но прищуренные глазки в сеточках морщин у него были веселые, обещающие.
Страница 10 из 10
