Снегирь просвистел на манер флейты, напевно и отрывисто, с надрывом. Сильно оттолкнувшись, вспорхнул с хвойной лапы. Она еще качалась вверх-вниз, бросая к земле тяжелые снежные хлопья, а снегирь, истово плеща крыльями, уж скрылся между обледенелых березовых стволов. В просветах между ними проглядывала белая пустыня, глубокими сиреневыми тенями отмеченные границы крутобоких холмов, и оврагов, казавшихся бездонными. Смутно виднелись заиндевелые серебристые отрезки дальних перелесков.
Добавить в моё избранное
32 мин, 19 сек 1666
Я отразил его саблей, лязгнула сталь, на миг мы оказались лицом к лицу.
— В-выхода нет, — прошептал он. — Придется драться!
Мы отскочили друг от друга, Забелин сделал новый выпад, и еще и еще, тесня меня к краю. Фехтовал он куда лучше меня. И когда он совсем было припер меня к перилам, за ним показался Беккер.
Забелин дернулся, удивленно приподняв брови, стал валиться на заметенный снегом мрамор.
Беккер стоял над ним, близоруко щурясь, с детским любопытством разглядывая окровавленный хирургический нож в собственной руке.
— Доктор? — позвал я. — Беккер, вы что же…?
На его губах появилась мечтательная улыбка. Он медленно, очень медленно двинулся на меня.
На третьем его шаге сквозь вой метели раздался отрывистый треск.
Доктор рухнул лицом вперед.
Бланшар, с закушенной губой, глядя исподлобья, отбросил карабин. Взялся рукой за предплечье. На шинельном сукне расплывалось темное пятно.
— Серьезно вас?
— Сквозное, чепуха. А вы правы. Нам самое время убираться…
… И тогда он выдвинулся нам навстречу, выступил из снежной круговерти, совершенно невозможный и в то же время действительный, всамделишный во всей этой переливающейся льдистой красоте, ощеренный сосульчатыми иглами и шипами, в игольчатом царственном венце…
Бланшар не стал вопить от ужаса (как смертельно хотелось поступить мне, вот только не было уже сил).
Он попятился, и забормотал непонятное, гортанное. Потянул здоровой рукой из-за пазухи крошечную склянку, зубами вытащил пробку, стал сыпать из нее перед собой темную пыль, стремительно развеивающуюся в вихрях метели.
Бланшар, пятясь, все продолжал бормотать, а потом швырнул склянку навстречу этому… Навстречу тому, что надвигалось на нас…
Мы медленно отступали, утопая в сугробах до колен.
Француз махал перед собой ладонью и бормотал. Он действовал так, как и должно было действовать в нашем положении. Он не боялся, потому что бессмысленно уже было бояться надвигающейся гибели.
Но можно было еще попытаться остановить это… этого…
И тогда я тоже перестал бояться, я вспомнил, что у меня тоже есть способ.
Сгинь, сгинь нечистая, пропади совсем!
В одной руке я сжимал саблю, а другой размашисто крестился. Истово шептал пришедшую на ум молитву, в детстве заученный «Отче наш».
И тогда вдруг переливающийся льдистый призрак дрогнул.
Отступил, будто теснимый беснующимся вокруг нас ветром, точно ветер перестал быть его союзником, а переметнулся на нашу сторону…
Быть может, на него подействовала моя молитва, моя вера, впитанная с молоком матери, вобранная с младенческих лет мерцающими в красном углу огоньками лампад и чинными проповедями в домашней часовне, запахом куличей по весне, переливчатыми голосами певчих, ладанным духом и гулким сумраком храмов…
Возможно, на него подействовали приемы Бланшара, его навыки и тайные знания, полученные в блужданиях с фонарем по испещренным тайными знаками заплесневелым гробницам мертвых царей. Знания, таившиеся в резных саркофагах, в алебастровых сосудах, занявших наряду с прочими трофеями тесные трюмы кораблей экспедиционного корпуса.
Вернее всего, мы с французом просто наскучили ему. Существу, имени которого нам не дано было узнать.
Пресытившись чудовищной игрой, сполна вкусив питавших его безумия и крови, оно оставило нас, растаяло, рассыпалось снежной крошкой, не оставив по себе и следа.
Ветер еще бесновался, еще играл, звеня заиндевелыми ветвями, шурша поземкою, но и он шел на убыль, таял, успокаивался.
Над заснеженными верхушками леса занимался бледный рассвет…
— Обопритесь на меня.
— Благодарю.
Некоторое время мы молча ковыляли по снегу. Впереди, разметанная бурей, показалась дорога.
За нашими спинами до небес полыхал чудовищный костер, искры летели навстречу рассветному небу.
Метель успокаивалась, натешившись всласть, уходила.
— Слышал, вы очень образованный человек? — разлепил губы я. — Что думаете обо всем этом? Что скажет на сей счет передовая наука?
Он некоторое время молчал, затем сказал:
— Гран-Гиньоль.
Я сначала не понял.
А потом вспомнил, удивился.
И мысленно согласился с французом. Да, именно так. Большое. Кукольное. Представление.
— Что ж это за силы такие, — пробормотал я, — что человек им, как петрушка тряпичный… Что ж это за твари-то такие…
Что-то бабье и трусливое послышалось мне в моем собственном голосе. Я только досадливо сплюнул, радуясь, что проговорил все это по-русски, и Бланшар ничего не понял.
— Пошевеливайтесь, — я решил напомнить, кто есть кто в нашем временном альянсе. — Нам предстоит долгий путь.
Он молчал некоторое время, ковыляя со мной шаг в шаг, а потом сказал:
— В мире есть такие силы, месье…
— В-выхода нет, — прошептал он. — Придется драться!
Мы отскочили друг от друга, Забелин сделал новый выпад, и еще и еще, тесня меня к краю. Фехтовал он куда лучше меня. И когда он совсем было припер меня к перилам, за ним показался Беккер.
Забелин дернулся, удивленно приподняв брови, стал валиться на заметенный снегом мрамор.
Беккер стоял над ним, близоруко щурясь, с детским любопытством разглядывая окровавленный хирургический нож в собственной руке.
— Доктор? — позвал я. — Беккер, вы что же…?
На его губах появилась мечтательная улыбка. Он медленно, очень медленно двинулся на меня.
На третьем его шаге сквозь вой метели раздался отрывистый треск.
Доктор рухнул лицом вперед.
Бланшар, с закушенной губой, глядя исподлобья, отбросил карабин. Взялся рукой за предплечье. На шинельном сукне расплывалось темное пятно.
— Серьезно вас?
— Сквозное, чепуха. А вы правы. Нам самое время убираться…
… И тогда он выдвинулся нам навстречу, выступил из снежной круговерти, совершенно невозможный и в то же время действительный, всамделишный во всей этой переливающейся льдистой красоте, ощеренный сосульчатыми иглами и шипами, в игольчатом царственном венце…
Бланшар не стал вопить от ужаса (как смертельно хотелось поступить мне, вот только не было уже сил).
Он попятился, и забормотал непонятное, гортанное. Потянул здоровой рукой из-за пазухи крошечную склянку, зубами вытащил пробку, стал сыпать из нее перед собой темную пыль, стремительно развеивающуюся в вихрях метели.
Бланшар, пятясь, все продолжал бормотать, а потом швырнул склянку навстречу этому… Навстречу тому, что надвигалось на нас…
Мы медленно отступали, утопая в сугробах до колен.
Француз махал перед собой ладонью и бормотал. Он действовал так, как и должно было действовать в нашем положении. Он не боялся, потому что бессмысленно уже было бояться надвигающейся гибели.
Но можно было еще попытаться остановить это… этого…
И тогда я тоже перестал бояться, я вспомнил, что у меня тоже есть способ.
Сгинь, сгинь нечистая, пропади совсем!
В одной руке я сжимал саблю, а другой размашисто крестился. Истово шептал пришедшую на ум молитву, в детстве заученный «Отче наш».
И тогда вдруг переливающийся льдистый призрак дрогнул.
Отступил, будто теснимый беснующимся вокруг нас ветром, точно ветер перестал быть его союзником, а переметнулся на нашу сторону…
Быть может, на него подействовала моя молитва, моя вера, впитанная с молоком матери, вобранная с младенческих лет мерцающими в красном углу огоньками лампад и чинными проповедями в домашней часовне, запахом куличей по весне, переливчатыми голосами певчих, ладанным духом и гулким сумраком храмов…
Возможно, на него подействовали приемы Бланшара, его навыки и тайные знания, полученные в блужданиях с фонарем по испещренным тайными знаками заплесневелым гробницам мертвых царей. Знания, таившиеся в резных саркофагах, в алебастровых сосудах, занявших наряду с прочими трофеями тесные трюмы кораблей экспедиционного корпуса.
Вернее всего, мы с французом просто наскучили ему. Существу, имени которого нам не дано было узнать.
Пресытившись чудовищной игрой, сполна вкусив питавших его безумия и крови, оно оставило нас, растаяло, рассыпалось снежной крошкой, не оставив по себе и следа.
Ветер еще бесновался, еще играл, звеня заиндевелыми ветвями, шурша поземкою, но и он шел на убыль, таял, успокаивался.
Над заснеженными верхушками леса занимался бледный рассвет…
— Обопритесь на меня.
— Благодарю.
Некоторое время мы молча ковыляли по снегу. Впереди, разметанная бурей, показалась дорога.
За нашими спинами до небес полыхал чудовищный костер, искры летели навстречу рассветному небу.
Метель успокаивалась, натешившись всласть, уходила.
— Слышал, вы очень образованный человек? — разлепил губы я. — Что думаете обо всем этом? Что скажет на сей счет передовая наука?
Он некоторое время молчал, затем сказал:
— Гран-Гиньоль.
Я сначала не понял.
А потом вспомнил, удивился.
И мысленно согласился с французом. Да, именно так. Большое. Кукольное. Представление.
— Что ж это за силы такие, — пробормотал я, — что человек им, как петрушка тряпичный… Что ж это за твари-то такие…
Что-то бабье и трусливое послышалось мне в моем собственном голосе. Я только досадливо сплюнул, радуясь, что проговорил все это по-русски, и Бланшар ничего не понял.
— Пошевеливайтесь, — я решил напомнить, кто есть кто в нашем временном альянсе. — Нам предстоит долгий путь.
Он молчал некоторое время, ковыляя со мной шаг в шаг, а потом сказал:
— В мире есть такие силы, месье…
Страница 9 из 10
