Снегирь просвистел на манер флейты, напевно и отрывисто, с надрывом. Сильно оттолкнувшись, вспорхнул с хвойной лапы. Она еще качалась вверх-вниз, бросая к земле тяжелые снежные хлопья, а снегирь, истово плеща крыльями, уж скрылся между обледенелых березовых стволов. В просветах между ними проглядывала белая пустыня, глубокими сиреневыми тенями отмеченные границы крутобоких холмов, и оврагов, казавшихся бездонными. Смутно виднелись заиндевелые серебристые отрезки дальних перелесков.
Добавить в моё избранное
32 мин, 19 сек 1664
Вы, однако, подлая…
— Да как вы смеете? — задохнулся я. — Какой, к черту, бунт? Вы в своем уме?! Тут у нас… Такое!
— Малча-а-ать! — завопил обезумевший подпоручик. — Не сметь заговаривать зубы! Подлец! Мальчишка проклятый, я давно тебя подозревал! Уж больно ты скор! Ну, теперь я…
— М-миша! — закричал Забелин.
Я дернулся в сторону, повалился, споткнувшись о перевернутое колченогое кресло, что-то прогрохотало, оглушая, над самым моим ухом, на миг обожгло щеку. Все потонуло в мучительном тошнотворном звуке, низком гуле, монотонном звоне, которого источник был у меня прямо в черепе.
Ничего не слыша, я увидел перекошенное лицо Прокудина, выхваченную саблю, занесенную надо мной.
Затем вынырнул вдруг Забелин, широко раскрывая рот, ткнул подпоручика клинком в бок. Тот, тараща глаза, повалился на меня.
В голове звенело, гудело. Забелин потащил меня вверх, широко раскрывая рот, кричал что-то неслышное и сильно тряс.
— у-у-у-у-о-о-о-ой?! — донеслось до моего сознания с чудовищным искажением. — Живо-о-ой?! М-миша, к-контузило?
— Живой! — разлепил губы я. — Живой… Иди к Черкасову! Я сам…
Кивнув, он кинулся обратно.
Я смотрел на подпоручика, заснеженным кулем лежащего у кресла. Вокруг собиралась лужа талой воды, мешалась с густыми темными разводами.
Кровь, подумал я равнодушно.
Подобрав пистолет, я направился к выходу.
Двери были распахнуты настежь, но ни урядника, ни старика нигде не было видно.
Долетел сквозь снежную завесу протяжный прерывающийся крик…
… Что-то тянуло урядника сзади, туда, в сугробы, в нагромождения снега, человеческих и конских тел, и тоненько трещала ледовая корка.
Я закричал:
— Руку, руку хватай, Хомутов!
И не видел его, потому что снегом залепляло глаза, и буря хлестала по щекам холодной ладонью.
А он, невидимый орал в ответ:
— Уходи! Уходи-и-и, корнет! Это он… Старый запердежник! Знал, его вина! Он нас заманил, понял?! Беги, корнет, беги ты ради Христа!
… и когда Хомутова затянуло, на миг в белесых хороводах пурги, прямо передо мной, проглянуло что-то совершенно немыслимое.
Громадный человеческий силуэт, полупрозрачный, будто составленный из замерзшей воды, покрытый разводами изморози, утыканный переливающимися сосульчатыми иглами, и в таком же игольчатом венце, он тянул ко мне руку — и длинные суставчатые пальцы ее тоже кончались острыми прозрачными шипами…
… Вы можете попробовать снова застрелить меня, — сказал я. — Но, думаю, вы уже убедились, что нам всем угрожает нечто такое, что… Я не знаю, как сказать…
Он понял меня. Хоть лицо оставалось непроницаемым, в черных звериных глазах я прочитал, что он понял.
Потирая натертые веревкой запястья, он принял из моих рук карабин.
— Нам пора убираться отсюда, месье Бланшар. Идемте…
… первым войдя в каминный зал, я увидел Черкасова.
Он стоял, покачиваясь, опираясь одной рукой на спинку дивана, другой целя в мою сторону из пистолета.
Больше в зале никого не было, двери на колоннаду распахнуты, из них задували снежные вихри.
— Черкасов, не…
Я предостерегающе поднял руку.
— Мишель, сзади! — захрипел он.
И выстрелил в шедшего следом за мной Бланшара.
Француза отбросило, он стукнулся спиной о дверной косяк и медленно сполз вниз.
— Вот и славно, — одними губами прошептал Черкасов. — Славно вышло…
Выронив пистолет, он покачнулся, зацепился рукой за канделябр, облепленный парой дюжин разномастных свечек, собранных по всей усадьбе.
Черкасов упал на пол, раскинув руки. Канделябр обрушился на книжный шкап, рассыпая мириады искр, потянул за собой край портьеры, с треском расколотил склянки в докторской сумке, и ромовые бутылки, что стояли возле дивана среди скомканных окровавленных бинтов. В недрах сумки что-то ярко и празднично вспыхнуло, в единый миг охватив и портьеру, и шкап. Веселое пламя, подхваченное сквозняком, вдруг разом взметнулось во всю стену.
Я кинулся к колоннаде, выбежал навстречу мутным хороводам метели.
Беккер был у груды мертвых тел, прижатый к ней спиной. С разбитым в кровь лицом и без пенсне. Одной рукой он шарил вокруг себя, а другую протягивал вперед в защищающемся жесте.
Забелин стоял подле него, чуть склонив голову, примерялся саблей для удара.
Он повернулся на грохот и треск пламени в зале, увидел меня. Улыбнулся:
— П-присоединяйся, Миша! Как видишь, у нас в-весело…
Докторское пенсне хрустнуло под моим сапогом, в осколках отразились блики пламени.
— Значит, и ты, Георгий? — сказал я, таща саблю из ножен. — И тебя тоже…
— И м-меня, Миша.
Он стремительно развернулся корпусом и сделал выпад.
— Да как вы смеете? — задохнулся я. — Какой, к черту, бунт? Вы в своем уме?! Тут у нас… Такое!
— Малча-а-ать! — завопил обезумевший подпоручик. — Не сметь заговаривать зубы! Подлец! Мальчишка проклятый, я давно тебя подозревал! Уж больно ты скор! Ну, теперь я…
— М-миша! — закричал Забелин.
Я дернулся в сторону, повалился, споткнувшись о перевернутое колченогое кресло, что-то прогрохотало, оглушая, над самым моим ухом, на миг обожгло щеку. Все потонуло в мучительном тошнотворном звуке, низком гуле, монотонном звоне, которого источник был у меня прямо в черепе.
Ничего не слыша, я увидел перекошенное лицо Прокудина, выхваченную саблю, занесенную надо мной.
Затем вынырнул вдруг Забелин, широко раскрывая рот, ткнул подпоручика клинком в бок. Тот, тараща глаза, повалился на меня.
В голове звенело, гудело. Забелин потащил меня вверх, широко раскрывая рот, кричал что-то неслышное и сильно тряс.
— у-у-у-у-о-о-о-ой?! — донеслось до моего сознания с чудовищным искажением. — Живо-о-ой?! М-миша, к-контузило?
— Живой! — разлепил губы я. — Живой… Иди к Черкасову! Я сам…
Кивнув, он кинулся обратно.
Я смотрел на подпоручика, заснеженным кулем лежащего у кресла. Вокруг собиралась лужа талой воды, мешалась с густыми темными разводами.
Кровь, подумал я равнодушно.
Подобрав пистолет, я направился к выходу.
Двери были распахнуты настежь, но ни урядника, ни старика нигде не было видно.
Долетел сквозь снежную завесу протяжный прерывающийся крик…
… Что-то тянуло урядника сзади, туда, в сугробы, в нагромождения снега, человеческих и конских тел, и тоненько трещала ледовая корка.
Я закричал:
— Руку, руку хватай, Хомутов!
И не видел его, потому что снегом залепляло глаза, и буря хлестала по щекам холодной ладонью.
А он, невидимый орал в ответ:
— Уходи! Уходи-и-и, корнет! Это он… Старый запердежник! Знал, его вина! Он нас заманил, понял?! Беги, корнет, беги ты ради Христа!
… и когда Хомутова затянуло, на миг в белесых хороводах пурги, прямо передо мной, проглянуло что-то совершенно немыслимое.
Громадный человеческий силуэт, полупрозрачный, будто составленный из замерзшей воды, покрытый разводами изморози, утыканный переливающимися сосульчатыми иглами, и в таком же игольчатом венце, он тянул ко мне руку — и длинные суставчатые пальцы ее тоже кончались острыми прозрачными шипами…
… Вы можете попробовать снова застрелить меня, — сказал я. — Но, думаю, вы уже убедились, что нам всем угрожает нечто такое, что… Я не знаю, как сказать…
Он понял меня. Хоть лицо оставалось непроницаемым, в черных звериных глазах я прочитал, что он понял.
Потирая натертые веревкой запястья, он принял из моих рук карабин.
— Нам пора убираться отсюда, месье Бланшар. Идемте…
… первым войдя в каминный зал, я увидел Черкасова.
Он стоял, покачиваясь, опираясь одной рукой на спинку дивана, другой целя в мою сторону из пистолета.
Больше в зале никого не было, двери на колоннаду распахнуты, из них задували снежные вихри.
— Черкасов, не…
Я предостерегающе поднял руку.
— Мишель, сзади! — захрипел он.
И выстрелил в шедшего следом за мной Бланшара.
Француза отбросило, он стукнулся спиной о дверной косяк и медленно сполз вниз.
— Вот и славно, — одними губами прошептал Черкасов. — Славно вышло…
Выронив пистолет, он покачнулся, зацепился рукой за канделябр, облепленный парой дюжин разномастных свечек, собранных по всей усадьбе.
Черкасов упал на пол, раскинув руки. Канделябр обрушился на книжный шкап, рассыпая мириады искр, потянул за собой край портьеры, с треском расколотил склянки в докторской сумке, и ромовые бутылки, что стояли возле дивана среди скомканных окровавленных бинтов. В недрах сумки что-то ярко и празднично вспыхнуло, в единый миг охватив и портьеру, и шкап. Веселое пламя, подхваченное сквозняком, вдруг разом взметнулось во всю стену.
Я кинулся к колоннаде, выбежал навстречу мутным хороводам метели.
Беккер был у груды мертвых тел, прижатый к ней спиной. С разбитым в кровь лицом и без пенсне. Одной рукой он шарил вокруг себя, а другую протягивал вперед в защищающемся жесте.
Забелин стоял подле него, чуть склонив голову, примерялся саблей для удара.
Он повернулся на грохот и треск пламени в зале, увидел меня. Улыбнулся:
— П-присоединяйся, Миша! Как видишь, у нас в-весело…
Докторское пенсне хрустнуло под моим сапогом, в осколках отразились блики пламени.
— Значит, и ты, Георгий? — сказал я, таща саблю из ножен. — И тебя тоже…
— И м-меня, Миша.
Он стремительно развернулся корпусом и сделал выпад.
Страница 8 из 10
