Снегирь просвистел на манер флейты, напевно и отрывисто, с надрывом. Сильно оттолкнувшись, вспорхнул с хвойной лапы. Она еще качалась вверх-вниз, бросая к земле тяжелые снежные хлопья, а снегирь, истово плеща крыльями, уж скрылся между обледенелых березовых стволов. В просветах между ними проглядывала белая пустыня, глубокими сиреневыми тенями отмеченные границы крутобоких холмов, и оврагов, казавшихся бездонными. Смутно виднелись заиндевелые серебристые отрезки дальних перелесков.
Добавить в моё избранное
32 мин, 19 сек 1658
Баюкая в руках кружку «жженки», я рассматривал товарищей, затеявших спорить о положении вражеских войск.
Прапорщик Забелин был мой ровесник, к партии прибился тем же манером, что и я, прослужив недолго в адъютантах, но всем сердцем желая драться, быть на переднем крае. Ему, как и мне, едва минуло восемнадцать, но воевал он не в пример дольше, с самого начала кампании, в гренадерском полку, был контужен, отчего теперь, споря с Прокудиным, изредка заикался. Подпоручик Прокудин, в схватке отличался храбростью, но был не чужд позерства, к тому же упрямый спорщик, о чем знали все. Потому вахмистр Епанчин, одинаково невозмутимый что под вражеским огнем, что в такой вот беседе, молчал. А Черкасов, из гвардии изгнанный петербургский лавлэйс и бретер, напротив, только поддавал жару, насмешничал, подсыпал красочных деталей, раззадоривая спорщиков. Доктор Беккер, попавший в партию из губернского ополчения, робкий и дружелюбный человек, старался примирить спорщиков, но без успеха.
Спор прервался лишь с появлением из амбаров нашего начальника в предстоящем предприятии, поручика Бежецкого.
— Пора, господа! — коротко бросил он.
Следом к саням вывели под конвоем и главную причину предстоящего нам предприятия.
Я встретился с ним взглядами, сцепил зубы…
Вчерашнее сразу вспомнилось мне в красочных и ярких подробностях. Вся гамма испытанных эмоций, от пьянящего упоения предстоящей схваткой — моим первым настоящим сражением! — до всего того, что последовало, когда ротмистр скомандовал: «По три налево заезжай! Фланкеры цепью! Сабли вон! В галоп… марш!»
Мы понеслись по искрящейся снежной равнине, ловя лезвиями сабель яркие солнечные блики. Впереди, на тракте, у фургонов, стали спешно перестраиваться в подобие каре. Длинная вереница закутанных в тряпье людей, которая до того хвостом тащилась за обозом, дрогнула и рассыпалась. Раздались истошные вопли «Коссак! Коссак!» и часть черных фигурок побежала прочь от фургонов, к ближнему лесу. А нам наперерез поскакали конные, блистающие золотым шитьем, в медвежьих шапках. Мы сшиблись с галопа, пошла отчаянная рубка, а потом я оказался у фургонов, и наши верхами носились вокруг. После я очутился пешим, и бежал, с саблей наголо, спотыкаясь о ножны и ташку, проваливаясь в снег, бежал по свежему следу, и по лицу больно хлестали обледеневшие ветки. Тот, кого я преследовал, вдруг оказался сбоку и справа, и я сначала увидел его глаза в узком просвете закрывающего лицо шарфа. Глаза с черными зрачками, до краев обволакивающими воспаленные красные белки. Так, что казалось, смотрит на тебя не человек, а некое существо, может птица, или зверь, химерический урод с замотанной тканью мордой. Кто угодно, но не человек.
Тотчас на меня уставился еще один черный зрачок, пистолетного дула.
Я понял, что кончено.
Это было странно, не то чтобы страшно, а очень необычно, потому что впервые я смотрел на смерть, а смерть смотрела на меня.
Стало очень тихо, лишь где-то вдали была суета и выстрелы и крики, но все это доносилось словно сквозь вязкий туман.
Потом, соткавшись из морозного воздуха, возник вдруг урядник Хомутов. Молодецки хекнув, отбил руку француза. Пистоль, полыхнув огнем, оглушительно прогрохотала, разрывая плотные сети тишины. Другой кулак урядника с разгону встретился со скулой противника. Отчетливо хрустнуло, француз, охнув, повалился в снег. Хомутов тотчас навалился, стал сноровисто, скупыми движениями, крутить ему за спиной руки веревкою…
Вот теперь я снова поймал взгляд этих черных, не похожих на человеческие, глаз.
Пленника провели мимо, усадили во вторые сани. Следом под полог залез офицер по поручениям, присланный в партию неделю назад, инициатор вчерашней вылазки — долгополая шинель на меху, лицо скрыто воротником, вороного крыла двууголка с пышным черно-рыжим султаном. Отъезд его все в партии воспримут с облегченным выдохом.
То, что меня отсылают из отряда, да еще сразу после «боевого крещения», я воображал карой за неведомые грехи, проклятьем. Ротмистр пояснил: «вы, корнет, его поймали, вам и сопровождать». Поручик Бежецкий в ответ на мое негодование, дернув щекой, пообещал, что предприятие будет по-настоящему опасным, и я наверняка смогу проявить себя. Черкасов высказался совсем кратко: «крючкотворы штабные, чтоб их!»
Всего ротмистр дал четверо саней, по трое человек на каждые. Ехать предстояло через занимаемую неприятелем территорию, навстречу армейскому авангарду — в расположение графа Милорадовича.
Расселись по местам. В головных санях, на козлах которых усадили Волосича, приподняв полог, поднялся Бежецкий. Жадно хватив морозного воздуха, по-привычке надсадно прокричал, будто не поездом саней командовал сейчас, а ротой во фронте:
— Слушай мою команду… Интервал на три корпуса, передних держать на виду! Пистоли наготове! На рыся-я-ях… марш-марш!
Прапорщик Забелин был мой ровесник, к партии прибился тем же манером, что и я, прослужив недолго в адъютантах, но всем сердцем желая драться, быть на переднем крае. Ему, как и мне, едва минуло восемнадцать, но воевал он не в пример дольше, с самого начала кампании, в гренадерском полку, был контужен, отчего теперь, споря с Прокудиным, изредка заикался. Подпоручик Прокудин, в схватке отличался храбростью, но был не чужд позерства, к тому же упрямый спорщик, о чем знали все. Потому вахмистр Епанчин, одинаково невозмутимый что под вражеским огнем, что в такой вот беседе, молчал. А Черкасов, из гвардии изгнанный петербургский лавлэйс и бретер, напротив, только поддавал жару, насмешничал, подсыпал красочных деталей, раззадоривая спорщиков. Доктор Беккер, попавший в партию из губернского ополчения, робкий и дружелюбный человек, старался примирить спорщиков, но без успеха.
Спор прервался лишь с появлением из амбаров нашего начальника в предстоящем предприятии, поручика Бежецкого.
— Пора, господа! — коротко бросил он.
Следом к саням вывели под конвоем и главную причину предстоящего нам предприятия.
Я встретился с ним взглядами, сцепил зубы…
Вчерашнее сразу вспомнилось мне в красочных и ярких подробностях. Вся гамма испытанных эмоций, от пьянящего упоения предстоящей схваткой — моим первым настоящим сражением! — до всего того, что последовало, когда ротмистр скомандовал: «По три налево заезжай! Фланкеры цепью! Сабли вон! В галоп… марш!»
Мы понеслись по искрящейся снежной равнине, ловя лезвиями сабель яркие солнечные блики. Впереди, на тракте, у фургонов, стали спешно перестраиваться в подобие каре. Длинная вереница закутанных в тряпье людей, которая до того хвостом тащилась за обозом, дрогнула и рассыпалась. Раздались истошные вопли «Коссак! Коссак!» и часть черных фигурок побежала прочь от фургонов, к ближнему лесу. А нам наперерез поскакали конные, блистающие золотым шитьем, в медвежьих шапках. Мы сшиблись с галопа, пошла отчаянная рубка, а потом я оказался у фургонов, и наши верхами носились вокруг. После я очутился пешим, и бежал, с саблей наголо, спотыкаясь о ножны и ташку, проваливаясь в снег, бежал по свежему следу, и по лицу больно хлестали обледеневшие ветки. Тот, кого я преследовал, вдруг оказался сбоку и справа, и я сначала увидел его глаза в узком просвете закрывающего лицо шарфа. Глаза с черными зрачками, до краев обволакивающими воспаленные красные белки. Так, что казалось, смотрит на тебя не человек, а некое существо, может птица, или зверь, химерический урод с замотанной тканью мордой. Кто угодно, но не человек.
Тотчас на меня уставился еще один черный зрачок, пистолетного дула.
Я понял, что кончено.
Это было странно, не то чтобы страшно, а очень необычно, потому что впервые я смотрел на смерть, а смерть смотрела на меня.
Стало очень тихо, лишь где-то вдали была суета и выстрелы и крики, но все это доносилось словно сквозь вязкий туман.
Потом, соткавшись из морозного воздуха, возник вдруг урядник Хомутов. Молодецки хекнув, отбил руку француза. Пистоль, полыхнув огнем, оглушительно прогрохотала, разрывая плотные сети тишины. Другой кулак урядника с разгону встретился со скулой противника. Отчетливо хрустнуло, француз, охнув, повалился в снег. Хомутов тотчас навалился, стал сноровисто, скупыми движениями, крутить ему за спиной руки веревкою…
Вот теперь я снова поймал взгляд этих черных, не похожих на человеческие, глаз.
Пленника провели мимо, усадили во вторые сани. Следом под полог залез офицер по поручениям, присланный в партию неделю назад, инициатор вчерашней вылазки — долгополая шинель на меху, лицо скрыто воротником, вороного крыла двууголка с пышным черно-рыжим султаном. Отъезд его все в партии воспримут с облегченным выдохом.
То, что меня отсылают из отряда, да еще сразу после «боевого крещения», я воображал карой за неведомые грехи, проклятьем. Ротмистр пояснил: «вы, корнет, его поймали, вам и сопровождать». Поручик Бежецкий в ответ на мое негодование, дернув щекой, пообещал, что предприятие будет по-настоящему опасным, и я наверняка смогу проявить себя. Черкасов высказался совсем кратко: «крючкотворы штабные, чтоб их!»
Всего ротмистр дал четверо саней, по трое человек на каждые. Ехать предстояло через занимаемую неприятелем территорию, навстречу армейскому авангарду — в расположение графа Милорадовича.
Расселись по местам. В головных санях, на козлах которых усадили Волосича, приподняв полог, поднялся Бежецкий. Жадно хватив морозного воздуха, по-привычке надсадно прокричал, будто не поездом саней командовал сейчас, а ротой во фронте:
— Слушай мою команду… Интервал на три корпуса, передних держать на виду! Пистоли наготове! На рыся-я-ях… марш-марш!
Страница 2 из 10
