Снегирь просвистел на манер флейты, напевно и отрывисто, с надрывом. Сильно оттолкнувшись, вспорхнул с хвойной лапы. Она еще качалась вверх-вниз, бросая к земле тяжелые снежные хлопья, а снегирь, истово плеща крыльями, уж скрылся между обледенелых березовых стволов. В просветах между ними проглядывала белая пустыня, глубокими сиреневыми тенями отмеченные границы крутобоких холмов, и оврагов, казавшихся бездонными. Смутно виднелись заиндевелые серебристые отрезки дальних перелесков.
Добавить в моё избранное
32 мин, 19 сек 1659
Волосич по-ямщицки хлопнул поводьями, издал залихватский свист, эхом заплясавший под заледенелыми лесными сводами. Наш караван тронулся.
На втором часу пути предсказание старика стало сбываться.
Пасмурное темное небо и бледный овал луны вовсе скрылись за круговертью мелкой снежной крупы, щедро осыпавшей лошадиные гривы, косматую папаху и чекмень Епанчина, что сидел на наших санях вместо кучера. Затем ей на смену пришли тяжелые белесые хлопья, падавшие как-то косо и целеустремленно, вконец заметая то подобие дороги, по которому мы двигались посреди белой пустыни.
Колокольчики позвякивали в белой круговерти слитной терцией, полозья скрипели, сидевший рядом Беккер рассказывал что-то про исследования Бонапартовых ученых во время египетской кампании. Его сбивчивый увлеченный монолог сводился к тому, что пленный, захваченный мной при помощи Хомутова, а теперь конвоируемый четверкой саней, и так потребный в штабе — важная птица, энциклопедист-пророк, подобие нового ньютона или ломоносова при дворе корсиканского деспота. Что сведения, которыми он обладает, как и сам факт его пребывания в рядах бегущей к границе неприятельской армии, необычайно важны.
Я, занятый мрачными мыслями, сострил в том духе, что этому новому Ломоносову помог добраться до академических залов обоз, груженный не рыбой, но гильотинированными головами, на что Беккер, кажется, страшно обиделся, и дальше мы уже молчали, слушая лишь завывания вьюги и перезвон колокольцев.
Я запомнил лишь, что звали человека с черными глазами, которому убить меня помешало лишь появление урядника, Луи-Эмиль Бланшар. Состоял он при Ставке, в инспекторской должности, а для его конвоя Корсиканец не пожалел гвардейского конно-егерского взвода. С каким бы поручением не отправили его вперед войск, окружным путем, от нашей партии ему уйти не удалось.
Доставить бы его в штаб поскорей, да и черт с ним! Поскорее бы в отряд вернуться — там мое место.
— Шаг поменяли, — пробасил Епанчин, легонько подтягивая поводья.
Из вьюжных вихрей показался Волосич.
— Скоро вкорень заметет! — озабоченно сообщил он, хватаясь за козлы и пытаясь отдышаться после бега. — Заночевать надобить!
— Прямо здесь? — воскликнул Беккер, поправляя пенсне.
— Какой здесь, барин? — удивился Волосич. — Там недалече огоньки тлеются, знамо деревня… Только какая, пойди разбери! Ну, чтоли дальше побегу, скажу…
… От дороги вело к темному силуэту брошенной усадьбы некое подобие тропы.
Мы двинулись по ней, с пистолетами и карабинами наготове.
За мельтешением снежных хлопьев по обе стороны от тропы проглядывали порой смутно знакомые силуэты, но тотчас вновь скрывались.
— Что это, Миша? — спросил шедший рядом Забелин. — Я, было, подумал…
Хомутов, щелкая огнивом, запалил небольшой факел. Повел им из стороны в сторону, бросая неровные пятна света на окружающие сугробы.
— Царица Небесная! — невольно сорвалось с губ.
К нам подошли остальные.
— Могильник, — процедил Хомутов, отводя факел.
Там, за непрестанно падающим снегом, грудились одно на другое окоченелые мертвые тела. Укутанные тряпьем и вовсе раздетые, скрюченными обледенелыми пальцами намертво вцепившиеся в ружья, выставив растопыренные пятерни, вперяясь в невидимое за метелью небо пустыми глазницами черепов, скалясь на нас, живых, дьявольскими безгубыми ухмылками. Показался окоченевший лошадиный круп, выставленное копыто, покосившаяся пушка, к колесу которой примерз инеем покрытый артиллерист.
— Никак тут дело какое было? — спросил Черкасов. — А мы ни сном, ни духом…
Позади нас вдруг раздался истошный вопль, срывающийся в совершенно женский визг.
Я обернулся достаточно проворно, чтобы увидеть удаляющуюся прочь в мутном движении вьюги темными крыльями взвившуюся шинель, растрепавший султан на двууголке.
— Крыса штабная! — с наслаждением процедил Бежецкий. — Прокудин, Епанчин — за ним, живо! Убьется, дурак…
Прокудин тотчас кинулся следом за штабным. За ним, дергая с плеча штуцер, Епанчин.
— Э, куда навострился, санкюлот?! — Черкасов ухватился за воротник месье Бланшара, который на миг остался без присмотра. — Захарка, гляди за ним в оба, головой отвечаешь!
Черкасовский санчо-панца в ответ важно кивнул косматой шапкой, легонько подтолкнул пленного карабином, мол, не балуй.
— Остальные за мной! — приказал Бежецкий.
Мы уже были у ступеней здания. Усадьба екатерининских времен, в строгих классических традициях, но с некоторой долей смелого новаторства, что свойственно той эпохе. Обширный балкон с колоннами выходил к дороге, и там, за небрежно заколоченными окнами, мигнул явственный желтый отсвет.
— Свет! — Хомутов поспешно притушил факел в снегу. — Ваше благородие, задами ли обойти?
— Давай! — кивнул Бежецкий, пригибаясь и поправляя подбородный ремень кивера.
На втором часу пути предсказание старика стало сбываться.
Пасмурное темное небо и бледный овал луны вовсе скрылись за круговертью мелкой снежной крупы, щедро осыпавшей лошадиные гривы, косматую папаху и чекмень Епанчина, что сидел на наших санях вместо кучера. Затем ей на смену пришли тяжелые белесые хлопья, падавшие как-то косо и целеустремленно, вконец заметая то подобие дороги, по которому мы двигались посреди белой пустыни.
Колокольчики позвякивали в белой круговерти слитной терцией, полозья скрипели, сидевший рядом Беккер рассказывал что-то про исследования Бонапартовых ученых во время египетской кампании. Его сбивчивый увлеченный монолог сводился к тому, что пленный, захваченный мной при помощи Хомутова, а теперь конвоируемый четверкой саней, и так потребный в штабе — важная птица, энциклопедист-пророк, подобие нового ньютона или ломоносова при дворе корсиканского деспота. Что сведения, которыми он обладает, как и сам факт его пребывания в рядах бегущей к границе неприятельской армии, необычайно важны.
Я, занятый мрачными мыслями, сострил в том духе, что этому новому Ломоносову помог добраться до академических залов обоз, груженный не рыбой, но гильотинированными головами, на что Беккер, кажется, страшно обиделся, и дальше мы уже молчали, слушая лишь завывания вьюги и перезвон колокольцев.
Я запомнил лишь, что звали человека с черными глазами, которому убить меня помешало лишь появление урядника, Луи-Эмиль Бланшар. Состоял он при Ставке, в инспекторской должности, а для его конвоя Корсиканец не пожалел гвардейского конно-егерского взвода. С каким бы поручением не отправили его вперед войск, окружным путем, от нашей партии ему уйти не удалось.
Доставить бы его в штаб поскорей, да и черт с ним! Поскорее бы в отряд вернуться — там мое место.
— Шаг поменяли, — пробасил Епанчин, легонько подтягивая поводья.
Из вьюжных вихрей показался Волосич.
— Скоро вкорень заметет! — озабоченно сообщил он, хватаясь за козлы и пытаясь отдышаться после бега. — Заночевать надобить!
— Прямо здесь? — воскликнул Беккер, поправляя пенсне.
— Какой здесь, барин? — удивился Волосич. — Там недалече огоньки тлеются, знамо деревня… Только какая, пойди разбери! Ну, чтоли дальше побегу, скажу…
… От дороги вело к темному силуэту брошенной усадьбы некое подобие тропы.
Мы двинулись по ней, с пистолетами и карабинами наготове.
За мельтешением снежных хлопьев по обе стороны от тропы проглядывали порой смутно знакомые силуэты, но тотчас вновь скрывались.
— Что это, Миша? — спросил шедший рядом Забелин. — Я, было, подумал…
Хомутов, щелкая огнивом, запалил небольшой факел. Повел им из стороны в сторону, бросая неровные пятна света на окружающие сугробы.
— Царица Небесная! — невольно сорвалось с губ.
К нам подошли остальные.
— Могильник, — процедил Хомутов, отводя факел.
Там, за непрестанно падающим снегом, грудились одно на другое окоченелые мертвые тела. Укутанные тряпьем и вовсе раздетые, скрюченными обледенелыми пальцами намертво вцепившиеся в ружья, выставив растопыренные пятерни, вперяясь в невидимое за метелью небо пустыми глазницами черепов, скалясь на нас, живых, дьявольскими безгубыми ухмылками. Показался окоченевший лошадиный круп, выставленное копыто, покосившаяся пушка, к колесу которой примерз инеем покрытый артиллерист.
— Никак тут дело какое было? — спросил Черкасов. — А мы ни сном, ни духом…
Позади нас вдруг раздался истошный вопль, срывающийся в совершенно женский визг.
Я обернулся достаточно проворно, чтобы увидеть удаляющуюся прочь в мутном движении вьюги темными крыльями взвившуюся шинель, растрепавший султан на двууголке.
— Крыса штабная! — с наслаждением процедил Бежецкий. — Прокудин, Епанчин — за ним, живо! Убьется, дурак…
Прокудин тотчас кинулся следом за штабным. За ним, дергая с плеча штуцер, Епанчин.
— Э, куда навострился, санкюлот?! — Черкасов ухватился за воротник месье Бланшара, который на миг остался без присмотра. — Захарка, гляди за ним в оба, головой отвечаешь!
Черкасовский санчо-панца в ответ важно кивнул косматой шапкой, легонько подтолкнул пленного карабином, мол, не балуй.
— Остальные за мной! — приказал Бежецкий.
Мы уже были у ступеней здания. Усадьба екатерининских времен, в строгих классических традициях, но с некоторой долей смелого новаторства, что свойственно той эпохе. Обширный балкон с колоннами выходил к дороге, и там, за небрежно заколоченными окнами, мигнул явственный желтый отсвет.
— Свет! — Хомутов поспешно притушил факел в снегу. — Ваше благородие, задами ли обойти?
— Давай! — кивнул Бежецкий, пригибаясь и поправляя подбородный ремень кивера.
Страница 3 из 10
