Снегирь просвистел на манер флейты, напевно и отрывисто, с надрывом. Сильно оттолкнувшись, вспорхнул с хвойной лапы. Она еще качалась вверх-вниз, бросая к земле тяжелые снежные хлопья, а снегирь, истово плеща крыльями, уж скрылся между обледенелых березовых стволов. В просветах между ними проглядывала белая пустыня, глубокими сиреневыми тенями отмеченные границы крутобоких холмов, и оврагов, казавшихся бездонными. Смутно виднелись заиндевелые серебристые отрезки дальних перелесков.
Добавить в моё избранное
32 мин, 19 сек 1660
— Потише, ребята. Похоже, ждут нас.
Они с Черкасовым первыми оказались у высоких дверей.
Здесь, под прогрессивного проекта мезонином, мело поменьше, и мы смогли перевести дух, кое-как обтереть лица от снега, собраться к действию.
Мы с Забелиным взялись за ручки дверей, чтобы по команде распахнуть их, Бежецкий с Черкасовым, каждый с парой пистолетов наготове, прямо напротив. За гипсовыми львами, украшавшими лестницу, укрылись Беккер и Захарка с ружьями.
— По счету три! — прошептал Бежецкий. — И раз…
Двери с грохотом распахнулись, оттирая нас с прапорщиком на стороны.
Изнутри хрипло завопили, мне показалось, по-русски, но со странными ударениями.
Затем прогрохотал слитный залп. Стреляли одновременно — и из распахнутых дверей, и Черкасов с Бежецким.
Бежецкий тотчас дернулся всем телом назад, навзничь повалился на ступени. Черкасов качнулся, отшвырнул пистолеты, закричав неразборчивое, потянул саблю.
Наружу вылетели темные фигуры в характерных четырехугольных шапках. Поляки!
Я отскочил к перилам, выпалил из карабина в упор, бросил его, выхватил саблю.
Все кончилось в считанные секунды. Лязг клинков, пороховая гарь, брань, серия ударов, крики…
Мы ворвались внутрь, в просторном холле застали еще двоих в конфедератках.
А над ними Хомутова с шашкой наголо.
— Больше никого, — сказал он, обтирая клинок о портьеру. — Живых нет…
… Живых в усадьбе и впрямь больше не было.
Мертвецов же оказалось с избытком. Кроме тех, что напали на нас у входа, застрелив поручика, нашлись другие, преставившиеся задолго до того.
Странной нам показалась обстановка внутри. Видно было, что противники наши собирались грабить. Им было чем поживиться здесь, и с десяток пузатых тюков, выстроившийся у стены, говорил о том, что к делу они подошли обстоятельно. Но что-то или, вернее, кто-то (очевидно, одна из соседних нам партий) потревожил их, и неприятели заняли оборону. Возле камина в просторной главной зале заготовлен достаточный запас дров, по углам устроены места для ночлега, посреди залы стояли ружейные козлы. На паркете валялись обглоданные кости, увидев которые, я вздрогнул, но Хомутов кратко пояснил: «мусье кониной угощаться изволили».
Но что произошло с ними затем, сказать было трудно.
Везде мы находили тела. Их набралось с три десятка, явные мародеры, разных полков и национальностей, будто представлявшие собой все разнообразие Великой армии.
Кроме поляков были тут и французы, и германцы, а во втором этаже я опознал по мундиру португальца, изуродованного, намертво вцепившегося пальцами в затоптанный ковер.
Никто не озаботился их погребением, лежали они как попало, и все были обмороженные, скрюченные, окоченевшие, иссиня-черные, будто только что втащили их с мороза…
Мы стали обустраиваться на ночлег.
Загнали лошадей с санями в конюшню, оставили при них Захарку с карабином. Вызвался сам — слишком убивался по раненному барину, срываясь в истерику, мешал доктору.
Под его присмотром оставили связанного Бланшара.
Тело Бежецкого, завернув в бархатную портьеру, бережно занесли в усадьбу, уложили в углу каминной залы, между пилястр, под высоким заколоченным окном.
Затем стали собирать чужих мертвецов. Выносили их на примыкающую к каминному залу колоннаду, укладывали жутким штабелем.
Закончив с мертвыми, собрались возле камина. Хомутов растопил его, мы уселись вокруг, кто на колченогое кресло, кто на венский стул, кто просто на затоптанный паркет. Стали смотреть на огонь.
Я все косился на тело Бежецкого, укутанное в варварски-пышный саван, пурпурный, золотом вышитый. Нетронутые тюки с награбленным громоздились вокруг, будто последняя дань готовому к погребению павшему вождю русов. И груда чужих мертвецов за стеною мыслилась в том же ряду.
Мы терпеливо ждали, когда вернуться Прокудин с Епанчиным и приведут тронувшегося рассудком штабного.
Краем глаза наблюдали, как Беккер пытается спасти Черкасова, которому разнесло живот зарядом картечи из кавалерийского мушкетона. Ждали докторских указаний, но тот лишь нервно отмахивался от нас перепачканной кровью рукой, выбрав себе в помощники Забелина.
Забелин, сам прошедший через лазаретное чистилище, был бледен, молчал. Сцепив зубы, подносил доктору то кюветку, в которую тот бросал перепачканную корпию, то лохань с растопленным снегом.
Черкасов, скрытый от нас напряженными спинами доктора и ассистировавшего ему прапорщика, бессвязно бормотал, ругался по-черному, требовал рома.
Беккер, согнувшись над ним в три погибели, блестя в отсветах камина вспотевшей проплешиной, ругался, казалось, еще чернее, и из уст его никто никогда подобного не слышал.
Мы ждали, молчали.
Слушали хриплую витиеватую брань, и вой, и плач вьюги за окном.
Они с Черкасовым первыми оказались у высоких дверей.
Здесь, под прогрессивного проекта мезонином, мело поменьше, и мы смогли перевести дух, кое-как обтереть лица от снега, собраться к действию.
Мы с Забелиным взялись за ручки дверей, чтобы по команде распахнуть их, Бежецкий с Черкасовым, каждый с парой пистолетов наготове, прямо напротив. За гипсовыми львами, украшавшими лестницу, укрылись Беккер и Захарка с ружьями.
— По счету три! — прошептал Бежецкий. — И раз…
Двери с грохотом распахнулись, оттирая нас с прапорщиком на стороны.
Изнутри хрипло завопили, мне показалось, по-русски, но со странными ударениями.
Затем прогрохотал слитный залп. Стреляли одновременно — и из распахнутых дверей, и Черкасов с Бежецким.
Бежецкий тотчас дернулся всем телом назад, навзничь повалился на ступени. Черкасов качнулся, отшвырнул пистолеты, закричав неразборчивое, потянул саблю.
Наружу вылетели темные фигуры в характерных четырехугольных шапках. Поляки!
Я отскочил к перилам, выпалил из карабина в упор, бросил его, выхватил саблю.
Все кончилось в считанные секунды. Лязг клинков, пороховая гарь, брань, серия ударов, крики…
Мы ворвались внутрь, в просторном холле застали еще двоих в конфедератках.
А над ними Хомутова с шашкой наголо.
— Больше никого, — сказал он, обтирая клинок о портьеру. — Живых нет…
… Живых в усадьбе и впрямь больше не было.
Мертвецов же оказалось с избытком. Кроме тех, что напали на нас у входа, застрелив поручика, нашлись другие, преставившиеся задолго до того.
Странной нам показалась обстановка внутри. Видно было, что противники наши собирались грабить. Им было чем поживиться здесь, и с десяток пузатых тюков, выстроившийся у стены, говорил о том, что к делу они подошли обстоятельно. Но что-то или, вернее, кто-то (очевидно, одна из соседних нам партий) потревожил их, и неприятели заняли оборону. Возле камина в просторной главной зале заготовлен достаточный запас дров, по углам устроены места для ночлега, посреди залы стояли ружейные козлы. На паркете валялись обглоданные кости, увидев которые, я вздрогнул, но Хомутов кратко пояснил: «мусье кониной угощаться изволили».
Но что произошло с ними затем, сказать было трудно.
Везде мы находили тела. Их набралось с три десятка, явные мародеры, разных полков и национальностей, будто представлявшие собой все разнообразие Великой армии.
Кроме поляков были тут и французы, и германцы, а во втором этаже я опознал по мундиру португальца, изуродованного, намертво вцепившегося пальцами в затоптанный ковер.
Никто не озаботился их погребением, лежали они как попало, и все были обмороженные, скрюченные, окоченевшие, иссиня-черные, будто только что втащили их с мороза…
Мы стали обустраиваться на ночлег.
Загнали лошадей с санями в конюшню, оставили при них Захарку с карабином. Вызвался сам — слишком убивался по раненному барину, срываясь в истерику, мешал доктору.
Под его присмотром оставили связанного Бланшара.
Тело Бежецкого, завернув в бархатную портьеру, бережно занесли в усадьбу, уложили в углу каминной залы, между пилястр, под высоким заколоченным окном.
Затем стали собирать чужих мертвецов. Выносили их на примыкающую к каминному залу колоннаду, укладывали жутким штабелем.
Закончив с мертвыми, собрались возле камина. Хомутов растопил его, мы уселись вокруг, кто на колченогое кресло, кто на венский стул, кто просто на затоптанный паркет. Стали смотреть на огонь.
Я все косился на тело Бежецкого, укутанное в варварски-пышный саван, пурпурный, золотом вышитый. Нетронутые тюки с награбленным громоздились вокруг, будто последняя дань готовому к погребению павшему вождю русов. И груда чужих мертвецов за стеною мыслилась в том же ряду.
Мы терпеливо ждали, когда вернуться Прокудин с Епанчиным и приведут тронувшегося рассудком штабного.
Краем глаза наблюдали, как Беккер пытается спасти Черкасова, которому разнесло живот зарядом картечи из кавалерийского мушкетона. Ждали докторских указаний, но тот лишь нервно отмахивался от нас перепачканной кровью рукой, выбрав себе в помощники Забелина.
Забелин, сам прошедший через лазаретное чистилище, был бледен, молчал. Сцепив зубы, подносил доктору то кюветку, в которую тот бросал перепачканную корпию, то лохань с растопленным снегом.
Черкасов, скрытый от нас напряженными спинами доктора и ассистировавшего ему прапорщика, бессвязно бормотал, ругался по-черному, требовал рома.
Беккер, согнувшись над ним в три погибели, блестя в отсветах камина вспотевшей проплешиной, ругался, казалось, еще чернее, и из уст его никто никогда подобного не слышал.
Мы ждали, молчали.
Слушали хриплую витиеватую брань, и вой, и плач вьюги за окном.
Страница 4 из 10
