Снегирь просвистел на манер флейты, напевно и отрывисто, с надрывом. Сильно оттолкнувшись, вспорхнул с хвойной лапы. Она еще качалась вверх-вниз, бросая к земле тяжелые снежные хлопья, а снегирь, истово плеща крыльями, уж скрылся между обледенелых березовых стволов. В просветах между ними проглядывала белая пустыня, глубокими сиреневыми тенями отмеченные границы крутобоких холмов, и оврагов, казавшихся бездонными. Смутно виднелись заиндевелые серебристые отрезки дальних перелесков.
Добавить в моё избранное
32 мин, 19 сек 1661
Ее мучительные стоны, и щенячий скулеж, и заунывные подвывания.
Мы слушали и медленно сходили с ума.
Чтобы убить время, по очереди устраивали патрулирование усадьбы, проведывали на конюшне пленника и Захарку. Тот сидел на корточках у коновязи, зажав между коленями карабин, всякий раз спрашивал «что барин?» шмыгал носом и до красноты тер глаза смятой шапкой.
Потом, показалось, вьюга поутихла. Черкасов спал, Беккер мерил круги вокруг дивана, пыхтя сигарой и поблескивая стеклами пенсне.
Мы решили, что самое плохое позади.
Но самое плохое только начиналось…
… подпоручик все не возвращался, и присутствующие в зале смотрели теперь на меня.
Ждали, будто по итогам негласного спиритического совета назначив меня в командиры.
И когда за заколоченными окнами, на колоннаде, раздался вдруг торжествующий волчий вой, я понял, что все ждут моей команды.
Не стало славного юноши Мишеля, краснеющего, точно девица, в самый неподходящий момент, и невпопад читающего стихи после второго круга пунша, но был кавалерийский корнет, отличившийся в недавней вылазке и принимающий теперь на себя командование отрядом взамен убитого поручика и скитающегося где-то в белесой мгле подпоручика.
С ружьями наперевес, светя самодельными факелами, мы выступили на колоннаду.
Но волков не было.
Была лишь безмолвная груда мертвецов, белая круговерть и уколовший лицо мороз.
Вместе с клубами пара изо рта моего вырвалось неуместно молодецкое:
— Полноте, господа! Волков-то, небось, одолеем!
Кажется, первым засмеялся я сам, а затем уж стали смеяться все остальные. Даже опьяневший от рома Черкасов засмеялся с дивана, кривя лицо и жмурясь от боли, закашлялся. Беккер, хмурясь, зашикал на нас, возвращаясь к раненному.
Мы снова молчали.
Спустя час сквозь гудение метели донесся отчетливый барабанный бой.
Слитный рокочущий треск приближался, нарастал, вот в него вплелась отрывистая снегириная трель флейты…
Это было немыслимо, и я смотрел на соратников, переводя взгляд с одного на другого, и видел в их глазах, что да, они тоже это слышат.
Следом за барабанами и флейтой послышался тяжелый хруст наста под множеством ног и отрывистые французские команды.
Все, кто был у камина, кроме доктора и его пациента, глядели на меня.
Тогда я приказал «к обороне, господа!».
Первым побежал к выходу с карабином, навстречу тьме и метели, к конюшням…
Но не было там никаких французов, как часом ранее не оказалось и волков.
А то, что я увидел у конюшен, ни в какие совершенно ворота…
… после увиденного, я даже не удивился находке Хомутова во втором этаже.
Они были заперты в комнате, наспех заколоченной снаружи.
Они стояли, можете себе такое вообразить?
Стояли, уставивши на нас потускневшие, будто у снулых рыбин, глаза, обрамленные заиндевелыми ресницами.
Стояли мертвые, поддерживаемые лишь этими тонкими серебристыми нитями, похожими на паутину, и когда Хомутов протянул руку, я крикнул: «Не трогайте!»
Но было поздно.
Раздался высокий хрустальный звон, как от удара вилкою о шампанский бокал, и тотчас…
… а когда все, наконец, успокоились, когда мне показалось, что увещевания мои дошли до них. Что они верят мне, что я теперь их настоящий командир, и внушил им надежду. Все это просто мерещиться нам от усталости, голода и нервного напряжения. Что скоро кончится метель, что недалеко уж до рассвета, и мы продолжим путь. И выполним приказ. В штабе армейского авангарда нас будет ждать жаркая баня, сытный ужин и ночлег.
Когда перед дверями воздвигнута была непроходимая баррикада из мебели, и я сам уверился в том, что все это было лишь странное наваждение, мираж, причудливая лихорадочная греза…
Именно тогда я поймал взгляд Волосича.
И хотя он молчал, и косматая борода его, конечно, скрывала улыбку, глаза выдавали его.
Глаза у него смеялись.
Не говоря ни слова (я устал говорить), я медленно пошел на него…
— Мы народ простой, — частил Волосич, пятясь к шкапу, упираясь в него спиной. — Я тово етово может не понимаю чуток, дак вы барин не серчайте на старика! Кто жа знал, что тут такое! Да ей Богу, оборони, батюшка-заступник, я жа ни в жисть… Вам ба лучче за хрюнцузом присмотреть, чавой он там мудрит-та…
… он оказался прав.
Заперев сумасшедшего старика, отложив подробный допрос на потом, мы тотчас отправились проверять конюшни.
Захарка встретил меня, заполошно хлопая глазами и распахивая рот, как выловленный пескарь.
Я ничего не мог понять из его сбивчивого мычания. Он только тыкал рукавицей в сторону входа, откуда пришли мы с Хомутовым, распахивал рот и таращил глаза.
Сбежал! С ужасом подумал я.
Мы слушали и медленно сходили с ума.
Чтобы убить время, по очереди устраивали патрулирование усадьбы, проведывали на конюшне пленника и Захарку. Тот сидел на корточках у коновязи, зажав между коленями карабин, всякий раз спрашивал «что барин?» шмыгал носом и до красноты тер глаза смятой шапкой.
Потом, показалось, вьюга поутихла. Черкасов спал, Беккер мерил круги вокруг дивана, пыхтя сигарой и поблескивая стеклами пенсне.
Мы решили, что самое плохое позади.
Но самое плохое только начиналось…
… подпоручик все не возвращался, и присутствующие в зале смотрели теперь на меня.
Ждали, будто по итогам негласного спиритического совета назначив меня в командиры.
И когда за заколоченными окнами, на колоннаде, раздался вдруг торжествующий волчий вой, я понял, что все ждут моей команды.
Не стало славного юноши Мишеля, краснеющего, точно девица, в самый неподходящий момент, и невпопад читающего стихи после второго круга пунша, но был кавалерийский корнет, отличившийся в недавней вылазке и принимающий теперь на себя командование отрядом взамен убитого поручика и скитающегося где-то в белесой мгле подпоручика.
С ружьями наперевес, светя самодельными факелами, мы выступили на колоннаду.
Но волков не было.
Была лишь безмолвная груда мертвецов, белая круговерть и уколовший лицо мороз.
Вместе с клубами пара изо рта моего вырвалось неуместно молодецкое:
— Полноте, господа! Волков-то, небось, одолеем!
Кажется, первым засмеялся я сам, а затем уж стали смеяться все остальные. Даже опьяневший от рома Черкасов засмеялся с дивана, кривя лицо и жмурясь от боли, закашлялся. Беккер, хмурясь, зашикал на нас, возвращаясь к раненному.
Мы снова молчали.
Спустя час сквозь гудение метели донесся отчетливый барабанный бой.
Слитный рокочущий треск приближался, нарастал, вот в него вплелась отрывистая снегириная трель флейты…
Это было немыслимо, и я смотрел на соратников, переводя взгляд с одного на другого, и видел в их глазах, что да, они тоже это слышат.
Следом за барабанами и флейтой послышался тяжелый хруст наста под множеством ног и отрывистые французские команды.
Все, кто был у камина, кроме доктора и его пациента, глядели на меня.
Тогда я приказал «к обороне, господа!».
Первым побежал к выходу с карабином, навстречу тьме и метели, к конюшням…
Но не было там никаких французов, как часом ранее не оказалось и волков.
А то, что я увидел у конюшен, ни в какие совершенно ворота…
… после увиденного, я даже не удивился находке Хомутова во втором этаже.
Они были заперты в комнате, наспех заколоченной снаружи.
Они стояли, можете себе такое вообразить?
Стояли, уставивши на нас потускневшие, будто у снулых рыбин, глаза, обрамленные заиндевелыми ресницами.
Стояли мертвые, поддерживаемые лишь этими тонкими серебристыми нитями, похожими на паутину, и когда Хомутов протянул руку, я крикнул: «Не трогайте!»
Но было поздно.
Раздался высокий хрустальный звон, как от удара вилкою о шампанский бокал, и тотчас…
… а когда все, наконец, успокоились, когда мне показалось, что увещевания мои дошли до них. Что они верят мне, что я теперь их настоящий командир, и внушил им надежду. Все это просто мерещиться нам от усталости, голода и нервного напряжения. Что скоро кончится метель, что недалеко уж до рассвета, и мы продолжим путь. И выполним приказ. В штабе армейского авангарда нас будет ждать жаркая баня, сытный ужин и ночлег.
Когда перед дверями воздвигнута была непроходимая баррикада из мебели, и я сам уверился в том, что все это было лишь странное наваждение, мираж, причудливая лихорадочная греза…
Именно тогда я поймал взгляд Волосича.
И хотя он молчал, и косматая борода его, конечно, скрывала улыбку, глаза выдавали его.
Глаза у него смеялись.
Не говоря ни слова (я устал говорить), я медленно пошел на него…
— Мы народ простой, — частил Волосич, пятясь к шкапу, упираясь в него спиной. — Я тово етово может не понимаю чуток, дак вы барин не серчайте на старика! Кто жа знал, что тут такое! Да ей Богу, оборони, батюшка-заступник, я жа ни в жисть… Вам ба лучче за хрюнцузом присмотреть, чавой он там мудрит-та…
… он оказался прав.
Заперев сумасшедшего старика, отложив подробный допрос на потом, мы тотчас отправились проверять конюшни.
Захарка встретил меня, заполошно хлопая глазами и распахивая рот, как выловленный пескарь.
Я ничего не мог понять из его сбивчивого мычания. Он только тыкал рукавицей в сторону входа, откуда пришли мы с Хомутовым, распахивал рот и таращил глаза.
Сбежал! С ужасом подумал я.
Страница 5 из 10
