Снегирь просвистел на манер флейты, напевно и отрывисто, с надрывом. Сильно оттолкнувшись, вспорхнул с хвойной лапы. Она еще качалась вверх-вниз, бросая к земле тяжелые снежные хлопья, а снегирь, истово плеща крыльями, уж скрылся между обледенелых березовых стволов. В просветах между ними проглядывала белая пустыня, глубокими сиреневыми тенями отмеченные границы крутобоких холмов, и оврагов, казавшихся бездонными. Смутно виднелись заиндевелые серебристые отрезки дальних перелесков.
Добавить в моё избранное
32 мин, 19 сек 1662
Поручив Захарку уряднику, я бросился вглубь конюшни.
Бланшара я нашел там же, где и оставил.
Но кое-что изменилось.
Уклониться от выпада, а затем и вышибить из его связанных рук черенок вил мне удалось без труда.
— Мер-рд…
Рыча, Бланшар согнулся от удара, неловко упал на солому, тотчас проворно перекатился к стене.
Я стоял над ним, уже занеся саблю для удара, но приказывая себе держаться.
Ведь все это — все, что происходило… Все это было из-за него!
Любой ценой доставлю тебя в штаб, подумал я, опуская саблю. Любой ценой, черт тебя забери совсем!
Бланшар же повел себя странно.
Завозился, приняв наиболее удобную позу, что было нелегко в его положении. Приложил сложенные домиком связанные руки к лицу. Стал дышать в них, пытаясь согреться.
Меня поразила его спокойная поза, будто на пикнике. Будто он не пытался только что исподтишка атаковать меня, выпуская из перекошенного рта клубы густого пара, тараща черные буркала.
Заметил я и еще кое-что.
По дощатому настилу было мелом прочерчено подобие неровного круга.
— Загодя меры приняли, месье Бланшар?
— Глупый мальчишка, — прошипел он в ладони. — Даже не представляет, во что впутался…
— Кровь ему пустить, ваше благородие, — сказал Хомутов с наигранным равнодушием. — Вы дайте мне этого робеспьера на часок. Мне хватит. Вот в персидскую кампанию, помню…
… теперь я видел, как пропало нехорошее, мечтательное выражение, что поселилось на лице урядника при словах «кровь пустить».
Теперь я видел Хомутова таким, каким никогда не доводилось видеть мне его прежде.
Он был напуган.
Быть может, с ним такое случилось впервые. И он ни за что не признался бы себе в этом сам, но жесты выдавали его, и выдавал напряженный, звенящий тон, с которым он сказал: «ваше благородие, повремени-ка! Дай сам гляну»…
А там, за сугробами, прятавшими мертвецов, простуженные и пьяные голоса неслись из темноты, из круговерти метели, вопя: «о-о за-а-арм ситуая-я-ян! Формэ во батайо-о-он!»
И все пропадало, и был только вой вьюги и шелест падающего снега.
«Маршон, маршо-о-он!»
И волки, перекликаясь, протяжно запевали на разных сторонах света…
… этого было, по-видимому, мало для нас.
Потому что теперь появился этот туман.
Красный туман, стелившийся по всему второму этажу, собрался клубами у самой арки на лестницу, будто не смея идти дальше.
Мы устроили там еще одну баррикаду, будто признавая и подчеркивая тем самым что вот, уступаем этим неведомым силам еще больше пространства. Хомутов занял позицию напротив, усевшись на стул с ружьем на коленях.
Только что проку, когда уже в холле было видно, как сочится меж досками темно-багровое, вязкое, длинными потеками огибая напыщенных елизаветинских вельмож в вычурных рамах…
— Это он, М-мишель, он виноват! — Забелин заикался от ярости больше обычного, порываясь идти к комнате, в которой заперт был Волосич. — З-завел нас в эту дыру, с-старый чорт! Д-допросить его, бороду вшивую, с п-пристрастием…
Но он снова понадобился доктору, тот звал его, и Забелин, дернув щекой, послушался, отступил.
А я стоял у запертой двери, за которой томился Волосич, и следил за малютками, сновавшими по углам зала.
Маленькие, снующие повсюду рыжеватые тельца. Дробный стук коготков по паркету, тонкий писк.
Они были толстые, откормившиеся.
Неправдоподобно смелые, наглые, и я знал причину, по которой они так осмелели, и причина эта в очередной раз разразилась бранью, требуя еще, ну хоть каплю рома, черт вас всех побери…
— А вы не повышайте на меня голос, урядник! — визгливо кричал доктор, позабыв про раненого, который тянул к нему окровавленную руку, пытаясь уцепиться за штанину, за край перепачканного фартука. — Я, между прочим, выпускник медицинской академии! Вы не имеете представления даже, с какими умами мне приходилось… Что-о?! Да кто вам позволил так…
И я пытался встать между ними, стараясь перекричать их, вразумить, наконец, просто приказать успокоиться, но…
— Дайте же пистолет! — выставляя тронутый щетиной кадык, надсаживался Черкасов, — Пистолет мне! Я буду атаковать, сейчас же, насмерть! Или застрелюсь к черту! Теперь все равно… Ну? Проклятье! Как жжется! Это невыносимо, доктор… Еще рому, умоляю!
… ведь это сон, показалось мне в какое-то мгновение.
Вязкий, затягивающий кошмар.
И надо лишь проснуться. И все станет как прежде, ясно и хорошо, и на душе станет опять покойно.
Быть может, нет никакой войны и нет смерти и снежного ада.
А я заснул в траве, в истоме июльской жары, и над головой моей звенят стрекозы, вокруг шепчется, дрожа в полуденном мареве, розовеющий клевером луг и слитно трещат хоры мириад кузнечиков.
Бланшара я нашел там же, где и оставил.
Но кое-что изменилось.
Уклониться от выпада, а затем и вышибить из его связанных рук черенок вил мне удалось без труда.
— Мер-рд…
Рыча, Бланшар согнулся от удара, неловко упал на солому, тотчас проворно перекатился к стене.
Я стоял над ним, уже занеся саблю для удара, но приказывая себе держаться.
Ведь все это — все, что происходило… Все это было из-за него!
Любой ценой доставлю тебя в штаб, подумал я, опуская саблю. Любой ценой, черт тебя забери совсем!
Бланшар же повел себя странно.
Завозился, приняв наиболее удобную позу, что было нелегко в его положении. Приложил сложенные домиком связанные руки к лицу. Стал дышать в них, пытаясь согреться.
Меня поразила его спокойная поза, будто на пикнике. Будто он не пытался только что исподтишка атаковать меня, выпуская из перекошенного рта клубы густого пара, тараща черные буркала.
Заметил я и еще кое-что.
По дощатому настилу было мелом прочерчено подобие неровного круга.
— Загодя меры приняли, месье Бланшар?
— Глупый мальчишка, — прошипел он в ладони. — Даже не представляет, во что впутался…
— Кровь ему пустить, ваше благородие, — сказал Хомутов с наигранным равнодушием. — Вы дайте мне этого робеспьера на часок. Мне хватит. Вот в персидскую кампанию, помню…
… теперь я видел, как пропало нехорошее, мечтательное выражение, что поселилось на лице урядника при словах «кровь пустить».
Теперь я видел Хомутова таким, каким никогда не доводилось видеть мне его прежде.
Он был напуган.
Быть может, с ним такое случилось впервые. И он ни за что не признался бы себе в этом сам, но жесты выдавали его, и выдавал напряженный, звенящий тон, с которым он сказал: «ваше благородие, повремени-ка! Дай сам гляну»…
А там, за сугробами, прятавшими мертвецов, простуженные и пьяные голоса неслись из темноты, из круговерти метели, вопя: «о-о за-а-арм ситуая-я-ян! Формэ во батайо-о-он!»
И все пропадало, и был только вой вьюги и шелест падающего снега.
«Маршон, маршо-о-он!»
И волки, перекликаясь, протяжно запевали на разных сторонах света…
… этого было, по-видимому, мало для нас.
Потому что теперь появился этот туман.
Красный туман, стелившийся по всему второму этажу, собрался клубами у самой арки на лестницу, будто не смея идти дальше.
Мы устроили там еще одну баррикаду, будто признавая и подчеркивая тем самым что вот, уступаем этим неведомым силам еще больше пространства. Хомутов занял позицию напротив, усевшись на стул с ружьем на коленях.
Только что проку, когда уже в холле было видно, как сочится меж досками темно-багровое, вязкое, длинными потеками огибая напыщенных елизаветинских вельмож в вычурных рамах…
— Это он, М-мишель, он виноват! — Забелин заикался от ярости больше обычного, порываясь идти к комнате, в которой заперт был Волосич. — З-завел нас в эту дыру, с-старый чорт! Д-допросить его, бороду вшивую, с п-пристрастием…
Но он снова понадобился доктору, тот звал его, и Забелин, дернув щекой, послушался, отступил.
А я стоял у запертой двери, за которой томился Волосич, и следил за малютками, сновавшими по углам зала.
Маленькие, снующие повсюду рыжеватые тельца. Дробный стук коготков по паркету, тонкий писк.
Они были толстые, откормившиеся.
Неправдоподобно смелые, наглые, и я знал причину, по которой они так осмелели, и причина эта в очередной раз разразилась бранью, требуя еще, ну хоть каплю рома, черт вас всех побери…
— А вы не повышайте на меня голос, урядник! — визгливо кричал доктор, позабыв про раненого, который тянул к нему окровавленную руку, пытаясь уцепиться за штанину, за край перепачканного фартука. — Я, между прочим, выпускник медицинской академии! Вы не имеете представления даже, с какими умами мне приходилось… Что-о?! Да кто вам позволил так…
И я пытался встать между ними, стараясь перекричать их, вразумить, наконец, просто приказать успокоиться, но…
— Дайте же пистолет! — выставляя тронутый щетиной кадык, надсаживался Черкасов, — Пистолет мне! Я буду атаковать, сейчас же, насмерть! Или застрелюсь к черту! Теперь все равно… Ну? Проклятье! Как жжется! Это невыносимо, доктор… Еще рому, умоляю!
… ведь это сон, показалось мне в какое-то мгновение.
Вязкий, затягивающий кошмар.
И надо лишь проснуться. И все станет как прежде, ясно и хорошо, и на душе станет опять покойно.
Быть может, нет никакой войны и нет смерти и снежного ада.
А я заснул в траве, в истоме июльской жары, и над головой моей звенят стрекозы, вокруг шепчется, дрожа в полуденном мареве, розовеющий клевером луг и слитно трещат хоры мириад кузнечиков.
Страница 6 из 10
