Мистицизм без поэзии — суеверие, а поэзия без мистицизма — проза. Лев Толстой, «Воскресение»…
Добавить в моё избранное
26 мин, 45 сек 4054
Вокруг самого дома выросли из-под земли языки пламени и какие-то сиреневые гигантские щупальца. Они обвили дом и раздавили его, будто картонную коробку.
Твердь раскололась, и руины злополучной усадьбы провалились в тартарары. Визг и вопли раздались со всех сторон. Полчища прозрачных полутеней заметались вокруг меня. Я бросился бежать, не разбирая дороги и безумным хохотом пытаясь заглушить тот ад, что творился за спиной.
В себя я пришёл только в Москве. На какой-то пригородной помойке, в грязных лохмотьях и без гроша в кармане. При мне был только маленький, сморщенный, засушенный кусочек — сердце самого страшного русского упыря. Я съел его, и память вернулась ко мне.
С огромным трудом мне удалось вернуться к обычной, нормальной жизни. В столице я разыскал кое-каких знакомых, которые помогли устроиться. Вскоре я узнал, что дом-музей Ясная Поляна погиб в результате взрыва газопровода — огромная потеря для всего просвящённого человечества. Я тоже числюсь среди погибших в той ужасной катастрофе. Оно и к лучшему. Всё равно я теперь совсем другой. Настолько другой, что иногда очень отчётливо понимаю: я — это больше не я.
А работаю я сторожем на станции переливания крови. Днём вялый и слабый, глаза от солнечного света болят — приходится носить тёмные очки. Поэтому в полную силу я могу трудиться только по ночам. А с недавних пор появилось ещё кое-что. Это «кое-что» пугает меня иногда, а иногда я воспринимаю его как должное. Я понимаю, что иначе мне жить никак нельзя. Если только я не хочу навсегда остаться вечно стареющим дураком, скучно, через силу питающимся бобами и кофе, и вяло ползающим днём по московским улицам. Консервированная донорская кровь — это для слабаков. На ней далеко не уедешь. Надо, надо решаться. Пришло время менять свою жизнь, вступать в новую фазу развития. Скоро это изменение произойдёт.
И вот я сижу в тихом загробном одиночестве на кухне. Я уныло, без аппетита, ем разогретые консервированные бобы. Я рассматриваю грязную, в жирных липких разводах клеёнку на столе.
За окном солнечный день, но тут, в отсыревшей неуютной квартире, — холодная тишина всеми позабытого склепа. Даже тиканье кухонных часов можно разобрать с трудом. И где-то рядом с этой тишиной притаился дух смерти и убийства.
Жуя безвкусные бобы, я проникаюсь этим коварным духом. Измазанные кровью боги жестокой древности — все до единого — проносятся перед моими глазами; гримасничают, требуют дани. Мне хочется завыть по-волчьи и, схватив со стола нож, присоединиться к ним, к их безумной разрушительной пляске.
В конце концов, это так просто — быть бессмертным. Тому, кого отметило печатью зла само прошлое, легче лёгкого добыть эликсир вечной жизни. Густая тёмно-вишнёвая жидкость — это всего лишь кровь. И её очень, очень много в ваших венах — на мою вечность точно хватит.
Твердь раскололась, и руины злополучной усадьбы провалились в тартарары. Визг и вопли раздались со всех сторон. Полчища прозрачных полутеней заметались вокруг меня. Я бросился бежать, не разбирая дороги и безумным хохотом пытаясь заглушить тот ад, что творился за спиной.
В себя я пришёл только в Москве. На какой-то пригородной помойке, в грязных лохмотьях и без гроша в кармане. При мне был только маленький, сморщенный, засушенный кусочек — сердце самого страшного русского упыря. Я съел его, и память вернулась ко мне.
С огромным трудом мне удалось вернуться к обычной, нормальной жизни. В столице я разыскал кое-каких знакомых, которые помогли устроиться. Вскоре я узнал, что дом-музей Ясная Поляна погиб в результате взрыва газопровода — огромная потеря для всего просвящённого человечества. Я тоже числюсь среди погибших в той ужасной катастрофе. Оно и к лучшему. Всё равно я теперь совсем другой. Настолько другой, что иногда очень отчётливо понимаю: я — это больше не я.
А работаю я сторожем на станции переливания крови. Днём вялый и слабый, глаза от солнечного света болят — приходится носить тёмные очки. Поэтому в полную силу я могу трудиться только по ночам. А с недавних пор появилось ещё кое-что. Это «кое-что» пугает меня иногда, а иногда я воспринимаю его как должное. Я понимаю, что иначе мне жить никак нельзя. Если только я не хочу навсегда остаться вечно стареющим дураком, скучно, через силу питающимся бобами и кофе, и вяло ползающим днём по московским улицам. Консервированная донорская кровь — это для слабаков. На ней далеко не уедешь. Надо, надо решаться. Пришло время менять свою жизнь, вступать в новую фазу развития. Скоро это изменение произойдёт.
И вот я сижу в тихом загробном одиночестве на кухне. Я уныло, без аппетита, ем разогретые консервированные бобы. Я рассматриваю грязную, в жирных липких разводах клеёнку на столе.
За окном солнечный день, но тут, в отсыревшей неуютной квартире, — холодная тишина всеми позабытого склепа. Даже тиканье кухонных часов можно разобрать с трудом. И где-то рядом с этой тишиной притаился дух смерти и убийства.
Жуя безвкусные бобы, я проникаюсь этим коварным духом. Измазанные кровью боги жестокой древности — все до единого — проносятся перед моими глазами; гримасничают, требуют дани. Мне хочется завыть по-волчьи и, схватив со стола нож, присоединиться к ним, к их безумной разрушительной пляске.
В конце концов, это так просто — быть бессмертным. Тому, кого отметило печатью зла само прошлое, легче лёгкого добыть эликсир вечной жизни. Густая тёмно-вишнёвая жидкость — это всего лишь кровь. И её очень, очень много в ваших венах — на мою вечность точно хватит.
Страница 8 из 8
