Мистицизм без поэзии — суеверие, а поэзия без мистицизма — проза. Лев Толстой, «Воскресение»…
Добавить в моё избранное
26 мин, 45 сек 4052
Густая щетина на лапах и на брюхе отсвечивала в лунных лучах рыжим и седым.
Будто почувствовав, что за ним наблюдают, комар перестал вдруг вынюхивать и развернул свою пучеглазую башку в мою сторону. Его огромные крылья странно съёжились, хобот втянулся, лапы поджались. Мягкое синеватое сияние окружило облачком нелепое существо, повисшее в воздухе без всякой опоры. Красные быстрые искорки пробежали по облачку, сияние сгустилось в туман. Через секунду дымчатый клок развеялся. На месте комара сидел на корточках, обхватив колени руками… Лев Николаевич Толстой, собственной персоной.
Граф медленно распрямился, поднимаясь на ноги. Движения его были плавны и тяжелы одновременно. Смотреть на него было действительно страшно. Он был гораздо хуже всех упырей, виденных мною.
Так мы и простояли до рассвета… Толстой грозным ночным идолом высился возле крыльца, ни на секунду не отводя мёртвых белых глаз от окна. Он просто стоял и смотрел на меня, ничего не делая.
Я тоже стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Эта безмолвная дуэль была тяжелее всего, что я вынес за последние сутки. Белые глаза мёртвого графа, казалось, тянули из меня жизнь — каплю за каплей, песчинку за песчинкой. Я не мог сделать ни шагу, руки еле шевелились. Тело налилось хрупкой фарфоровой неподвижностью: толкни меня — я упаду и разобьюсь. Как этот бюст, осколки которого разбросаны по полу.
И только когда синяя темнота ночи пошла на убыль, граф Толстой исчез. Растворился в утреннем предрассветном тумане.
Когда глаза этого дьявола отпустили меня, одеревеневшие ноги подкосились, и я рухнул на пол. Меня переполняли тошнота и отвращение к жизни. Мне мерещились клейкие белые нити, тенётами свисающие с потолка. Нити были повсюду, деться от них было некуда. Они лезли под кожу, присасывались к внутренностям, проникали в вены… Не знаю, почему я тогда не умер. И что, помимо моей воли, уберегло меня от бесславного конца…
Минут через двадцать я нашёл силы встать. Взять кол с топором и выйти на улицу. Я побрёл к хозблоку. Одноэтажное строение, такое же белое, как и царивший вокруг туман, ничем не напоминало обитель зла. Кухня, прачечная, склад — вот всё, чем оно всегда было в наших глазах.
Сбив топором навесной замок с входной двери, я очутился внутри. Спуск в подвал таился в углу под лестницей, ведшей на чердак. Добротная обитая линолеумом крышка тоже была заперта на замок, на большой амбарный замок. Прошло немало времени, прежде чем я смог сбить железные скобы, которые он соединял. Тяжёлая крышка нехотя поддалась моим усилиям, и спёртый подвальный воздух вырвался наружу.
Я зажёг свечу, осторожно спутился по отсыревшей скрипящей лестнице и очутился в небольшом помещении с поукруглым потолком. Вдоль стен аккуратными кучками были уложены гладкие, отполированные человеческие кости и черепа. Некоторые даже были покрыты лаком. Наверное, граф Толстой так проводил свой вампирский досуг — развлекаясь лакировкой того, что осталось от его жертв. Посреди помещения стояли письменный стол и кожаное кресло. Подойдя поближе, я прочитал заглавие пухлой рукописи, лежавшей на столе: «ВОЙНА БЕЗ МИРА. КРОВАВОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ».
А у самой дальней стены нашёлся тот, за кем я и пришёл. В большом чёрном гробу, крышка которого была прислонена к стене, лежал граф. Переплетённые толстыми жилами когтистые ручищи покоились на объёмистом животе. Великий вегетерианец и гуманист лежал, как мёртвый. Хотя, он и был мёртвый. Давным-давно, как умер.
Я подкрался к нему на цыпочках. Поставив свечу в изголовье гроба, я принялся за дело. Мешкать было нельзя. Обеими руками я занёс кол и со всей силы вонзил его в мерзкую утробу! Стены подвала затряслись от воя. Грохнулась гробовая крышка, и древняя побелка посыпалась мне на голову.
Он умер не сразу. Минут десять эта туша дёргалась со слюнявыми хрипами, пытаясь выбраться из гроба. Круглые белые глаза пялились в потолок, скрюченные обессиленные лапы тянули кол, пронзивший раздутое брюхо. Вонючая кровавая пена стекала с синих губ — растрёпанная борода напиталась ею, моментально превратившись из седой в непотребно тёмную. Когда упырь наконец сдох, я вырезал его сердце. Это маленькое, как ссохшаяся груша, сердце вместило целые бездны злобы и ненависти… Я забрал его с собой.
Хлипкие ступени надрывно скрипели, когда я поднимался из подвала на свет божий. Словно причитали по тому, кто до сего дня таился здесь. Сегодня ещё одним обидчиком рода людского стало меньше. Да смилуется небо над твоей чёрной душой, богомерзкий граф Лев Николаевич…
Когда я выбрался наверх, солнце только-только начало всходить. Угрюмая, зловещая тишина стояла над Ясной Поляной. И тут земля содрогнулась! Да так, что я еле устоял на ногах. Из усадьбы раздался чудовищный рёв — жёлтые стены затряслись, из окон посыпались стёкла. Крыша толстовского дома обрушилась, из-под неё повалил густой чёрный дым.
Будто почувствовав, что за ним наблюдают, комар перестал вдруг вынюхивать и развернул свою пучеглазую башку в мою сторону. Его огромные крылья странно съёжились, хобот втянулся, лапы поджались. Мягкое синеватое сияние окружило облачком нелепое существо, повисшее в воздухе без всякой опоры. Красные быстрые искорки пробежали по облачку, сияние сгустилось в туман. Через секунду дымчатый клок развеялся. На месте комара сидел на корточках, обхватив колени руками… Лев Николаевич Толстой, собственной персоной.
Граф медленно распрямился, поднимаясь на ноги. Движения его были плавны и тяжелы одновременно. Смотреть на него было действительно страшно. Он был гораздо хуже всех упырей, виденных мною.
Так мы и простояли до рассвета… Толстой грозным ночным идолом высился возле крыльца, ни на секунду не отводя мёртвых белых глаз от окна. Он просто стоял и смотрел на меня, ничего не делая.
Я тоже стоял и смотрел, не в силах отвести взгляд. Эта безмолвная дуэль была тяжелее всего, что я вынес за последние сутки. Белые глаза мёртвого графа, казалось, тянули из меня жизнь — каплю за каплей, песчинку за песчинкой. Я не мог сделать ни шагу, руки еле шевелились. Тело налилось хрупкой фарфоровой неподвижностью: толкни меня — я упаду и разобьюсь. Как этот бюст, осколки которого разбросаны по полу.
И только когда синяя темнота ночи пошла на убыль, граф Толстой исчез. Растворился в утреннем предрассветном тумане.
Когда глаза этого дьявола отпустили меня, одеревеневшие ноги подкосились, и я рухнул на пол. Меня переполняли тошнота и отвращение к жизни. Мне мерещились клейкие белые нити, тенётами свисающие с потолка. Нити были повсюду, деться от них было некуда. Они лезли под кожу, присасывались к внутренностям, проникали в вены… Не знаю, почему я тогда не умер. И что, помимо моей воли, уберегло меня от бесславного конца…
Минут через двадцать я нашёл силы встать. Взять кол с топором и выйти на улицу. Я побрёл к хозблоку. Одноэтажное строение, такое же белое, как и царивший вокруг туман, ничем не напоминало обитель зла. Кухня, прачечная, склад — вот всё, чем оно всегда было в наших глазах.
Сбив топором навесной замок с входной двери, я очутился внутри. Спуск в подвал таился в углу под лестницей, ведшей на чердак. Добротная обитая линолеумом крышка тоже была заперта на замок, на большой амбарный замок. Прошло немало времени, прежде чем я смог сбить железные скобы, которые он соединял. Тяжёлая крышка нехотя поддалась моим усилиям, и спёртый подвальный воздух вырвался наружу.
Я зажёг свечу, осторожно спутился по отсыревшей скрипящей лестнице и очутился в небольшом помещении с поукруглым потолком. Вдоль стен аккуратными кучками были уложены гладкие, отполированные человеческие кости и черепа. Некоторые даже были покрыты лаком. Наверное, граф Толстой так проводил свой вампирский досуг — развлекаясь лакировкой того, что осталось от его жертв. Посреди помещения стояли письменный стол и кожаное кресло. Подойдя поближе, я прочитал заглавие пухлой рукописи, лежавшей на столе: «ВОЙНА БЕЗ МИРА. КРОВАВОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ».
А у самой дальней стены нашёлся тот, за кем я и пришёл. В большом чёрном гробу, крышка которого была прислонена к стене, лежал граф. Переплетённые толстыми жилами когтистые ручищи покоились на объёмистом животе. Великий вегетерианец и гуманист лежал, как мёртвый. Хотя, он и был мёртвый. Давным-давно, как умер.
Я подкрался к нему на цыпочках. Поставив свечу в изголовье гроба, я принялся за дело. Мешкать было нельзя. Обеими руками я занёс кол и со всей силы вонзил его в мерзкую утробу! Стены подвала затряслись от воя. Грохнулась гробовая крышка, и древняя побелка посыпалась мне на голову.
Он умер не сразу. Минут десять эта туша дёргалась со слюнявыми хрипами, пытаясь выбраться из гроба. Круглые белые глаза пялились в потолок, скрюченные обессиленные лапы тянули кол, пронзивший раздутое брюхо. Вонючая кровавая пена стекала с синих губ — растрёпанная борода напиталась ею, моментально превратившись из седой в непотребно тёмную. Когда упырь наконец сдох, я вырезал его сердце. Это маленькое, как ссохшаяся груша, сердце вместило целые бездны злобы и ненависти… Я забрал его с собой.
Хлипкие ступени надрывно скрипели, когда я поднимался из подвала на свет божий. Словно причитали по тому, кто до сего дня таился здесь. Сегодня ещё одним обидчиком рода людского стало меньше. Да смилуется небо над твоей чёрной душой, богомерзкий граф Лев Николаевич…
Когда я выбрался наверх, солнце только-только начало всходить. Угрюмая, зловещая тишина стояла над Ясной Поляной. И тут земля содрогнулась! Да так, что я еле устоял на ногах. Из усадьбы раздался чудовищный рёв — жёлтые стены затряслись, из окон посыпались стёкла. Крыша толстовского дома обрушилась, из-под неё повалил густой чёрный дым.
Страница 7 из 8
