Равнодушие

Странно только. Он всегда прыгал сверху на спину или в лицо. На меня он тоже прыгнул сверху, но спереди и при этом сначала зарычал. Как будто решил предупредить меня о прыжке, чтобы я среагировал и выхватил табельный пистолет. Увидев серую тень и жёлтые глаза, я не стал больше рассуждать, а выстрелил. Попал с первого раза, как говорится, наповал. Кот рухнул в метре от меня. Опять спина мокрая. Не так просто стрелять в кого-то. Это мой первый выстрел не в тире и первый выстрел на поражение. Попутно думаю, должен ли был давать первый предупредительный в воздух? Или на случай с котами этот пункт не распространяется? Убираю пистолет, подхожу. Трогаю серую тушку носком ботинка. Странно, что кровь не растекается. Наклоняюсь, предупредительно выставив перед лицом руку. У кошек ведь девять жизней. Другой рукой шевелю. Ничего, тихо. Беру кота за шкирку и выхожу на более светлое место, чтобы рассмотреть трофей. Да пулевое отверстие есть, крови нет. Но вот кот дернулся, жив значит. Притворялся, гад! Сжимаю его обеими руками, не хватало только, чтобы удрал ещё. Мне же его надо предъявить как доказательство. Что-то он тяжелеет прямо на глазах или это у самого руки слабеют? Опускаюсь на колени и прижимаю кота к асфальту. Его трясет и выгибает. Агония, понимаю. Сейчас закончится и всё, можно домой, уже думаю про другое. Ужин, спокойный сон. Утром рапорт, доклад, «кошкино дело» закрыто, гора с плеч.

Жалко не подумал захватить пакет или мешок. Не так же мне его тащить, а придется, вещественное доказательство. Пока задумался, понимаю, что-то не так. Кот в руках продолжает дергаться, его словно бы ломает. Шерсть лезет с него, просто сыпется. Всё происходит в считанные минуты и как во сне. Передо мной на асфальте вместо убитого кота труп голого младенца!

Отшатываюсь в сторону, пытаюсь проснуться. Не получается. Да как такое… не мог же я спутать… склоняюсь над телом, пытаюсь что-то сделать, но что?

Так меня застает патруль. Выстрел хоть и был один и негромкий, его услышали, позвонили, сообщили. На место выехал наряд. Они застали меня как раз так, как уже сказал, — стоящим на коленях посреди тротуара перед трупом ребенка, который незадолго до их приезда был котом.

— Чёрт тебя подери! Где ты его откопал? Тебе поручили разобраться с нападением кота на прохожих, вместо этого труп ребенка. Как это понимать? — Разговор происходит следующим утром в кабинете начальства. Разговор долгий, нелицеприятный. Держусь сторонне. Рассказываю всё, как было. Выследил кота, тот на меня прыгну. Вынужден был применить оружие. Был кот, стал младенец. Пояснить произошедшего не могу.

Странно и даже смешно, что именно этому свидетелей не было. Прибудь патруль чуть раньше, всё произошло бы на их глазах, но они приехали, когда кот пропал, а ребенок появился.

— Там шерсть должна остаться, — говорю. Должна, но дворник с утра постарался.

Пока отпустили. Выручило то странное и никем не объясненное обстоятельство, что труп младенца было четырех, пятилетней давности, «подвергнувшийся естественной мумификации». Вот почему не было крови. Кстати, как сообщил потом патологоанатом, ребенку, судя по всему, было лет шесть, семь. Он им всю ночь занимался, к утру результаты выдал, спешил, потому, как и моему начальству нужно утром что-то наверх докладывать.

Испрашиваю разрешения посмотреть на тело самому. «Оно тебе надо», — спрашивает начальство, но разрешает. Сейчас при относительно спокойных обстоятельствах и хорошем освещении замечаю многочисленные шрамы на теле. Спрашиваю патологоанатома, что это и должно ли так быть? Он отвечает, что нет, не должно. «Очень они странные», — говорит тот. Шрамы образовались от порезов и рваных ран, но после сами затянулись. Такое было бы вполне возможно месяца за два, три, если бы человек был жив и при хорошем лечении. Но, судя по увечьям, ребёнок умер почти сразу или через несколько минут. Порезы, продолжает патологоанатом, ещё не всё, у него множественные переломы конечностей и рёбер, которые тоже срослись, но опять же на всё это необходимо время. Спрашиваю, как такое возможно? Отвечает, что не имеет представления.

Смотрю на пулевое отверстие от моего выстрела. Оно словно в дереве или нетвердом камне. Это потому что тело действительно, словно камень или древесина, совершенно обезвожено.

Ловлю себя на мысли, что все это время не решаюсь смотреть ему в глаза. Даже не знаю, открыты ли они? Пытаюсь понять, в чем дело? Страшно или стыдно? Никогда прежде не стрелял в живого человека. Но человек мертв, уже был мертв. И стрелял я в кота, а не в человека. Разве это я виноват, что коты вдруг мертвыми младенцами оборачиваются? Всё же перевожу взгляд на лицо. Оно нахмуренное, серьезное, сосредоточенно-строгое. Но не как у директора школы на родительском собрании, а как у Будды. Да, тень улыбки скользит по губам или мне это лишь кажется? А глаза, слава богу, закрыты. А то может их и вовсе нет, потому как под веками впадины.