Амаири

Амаири это немного покоробило: не то чтобы ему показалось, будто Гиркайн способен на откровенную гнусность, а просто такая самоуверенность часто приводит к ошибкам.

— Понимаешь, я чувствую себя виноватым, — заговорил Гиркайн, — ведь даже, если у тебя было счастливое детство, родного отца ты никогда не знал… Собственно, не в этом дело — я очень много получил по завещанию. А все потому, что ни один юрист не брался оформить заочно бумаги… никто еще не знал, как тебя зовут. Поэтому тебе достались сущие пустяки, но я считаю себя обязанным рассказать тебе о нем… Сделать членом семьи.

Амаири помолчал — ему было слегка не по себе, — оттого, наверно, что в машинах он ездил редко. А потом собрался с духом — язык не поворачивался раньше произнести «ты»:

— Ты говорил, дом записан на твою дочь, то есть на внучку…

Брат, как показалось Амаири, очень странно усмехнулся, мельком глянув на него.

— Он не хотел завещать его мне.

Амаири думал: что ему еще спросить. Гиркайн не стал делать паузу длинной и тягостной, и сам начал:

— Отец оставил нас, когда мне было лет двенадцать, — он не хотел уходить, мать настояла. Веллетин… был большим ученым, но человеческие отношения понимал плохо. Та девушка, которая… твоя мать…

— Значит — мы сводные братья?

— Да, — опять взгляд и намек на улыбку, — сводные.

— Так вот, — продолжал Гиркайн, — она соблазнила отца, а потом, видно, сама испугалась того, что натворила — и исчезла. Отец признался матери, когда понял — где-то та девица родит сына… тебя… а он даже не сможет поучаствовать в его дальнейшей судьбе. Веллетин совсем не был монстром, и я не оправдываю мать, которая не захотела его понять, — он просил помочь отыскать их — свою случайную любовницу и ребенка, сам не знал, как к этому подступиться. Моя мать пыталась их найти — действительно старалась, но ничего не вышло. Девушка, наверное, поняла, что совершила ошибку — даже ради ее ребенка отец не бросил Аннеле, — и решила начать новую жизнь. Как ты знаешь — без тебя. А моя мать… не могла больше выносить рядом Веллетина. Кажется, это было выше ее сил. Она умерла — чуть раньше него. Возможно, кончина Аннеле ускорила и его смерть.

— А моя мать? — спросил Амаири. — Что с ней?

— Увы, она тоже мертва. Я едва успел расспросить о тебе, — она скончалась в больнице от рака… Я очень сожалею.

Амаири промолчал. Ему хотелось, чтобы вся история поскорее закончилась.

Машина остановилась у нотариальной конторы. Нотариус — чернявый, полноватый и улыбчивый, рассеял неприятные мысли Амаири. Он зачитал текст завещания и сказал:

— Осталась одна небольшая формальность: установить, что вы родной сын завещателя.

— Я полностью в этом уверен, ошибка исключена, — произнес Гиркайн.

— Нужно сделать анализ крови на ДНК…

То ли лампочка звенела от проходящего по ней тока, проехала ли за окном машина, — звук уводил в безмыслие, дальше, дальше, — где сами звезды распространяют это тонкое напряжение, ощутимое разве что в такой вот прострации.

— Но если вы сдавали кровь для банка данных, — продолжил умильный дяденька, — то все гораздо проще, — я сделаю им запрос… И — вуаля: самое большее через полчаса мы получим по факсу вполне удовлетворительный документ…

— Конечно, — откликнулся из своего нигде Амаири, — еще в институте — нас почти обязали сдать кровь на ДНК…

За скучными современными домами вдруг обнаружились очень милые особнячки — возможно, даже не последней четверти девятнадцатого века, а ранее… Как и во всей Ронве здесь хватало зелени, но Гиркайн ехал дальше — после пары поворотов они как бы очутились в дачном поселке: несколько домов образовали совсем короткую улицу, за ней угадывался пустырь, дорога же сворачивала направо и шла вдоль берега реки, — там где-то выстроились гаражи и какие-то глухие заборы.

Одиннадцатый номер оказался самым последним слева — его едва видно было за деревьями, кокетливо глядели сквозь них окна — одно, другое. Деревянный, двухэтажный, с балконом и террасой, дом напоминал о другой жизни, где ободья повозок и телег гремят о мостовые, кисловато пахнет углем, — жизни суетливой, но совсем иначе, чем сейчас: ближний круг в системе Птолемея, — как то тележное колесо — вертится, но не так скоро, чтобы нельзя было повернуть в другую сторону или приостановиться.

Старый сад, кусты жасмина, сирени, две стройных сосны, — Амаири не успел оглядеть пространство хаотично заросшего участка, они уже были в доме, ему подсунули тапочки… Тапочки — они скользят, как лодочки, обгоняют друг друга, в них нужно двигаться с грацией старца, — листики на воде, такие печальные или умиротворенные, — само мгновение: уплывают, отдаляются, хрупкие, щемяще для одного тебя — вот сейчас, а там — они будут кому-то еще, кому-то еще, кому-то еще…

— Здравствуйте.