Синий прямоугольник окна фоном для еще более темных, синих цветов. Углов в комнате не видно, и чье-то присутствие воспринимается только по движению воздуха. А потом вдруг окно меркнет сильнее — силуэт на нем, как дверь в никуда…
Добавить в моё избранное
25 мин, 35 сек 12671
Взлохмаченный, хмурый подросток смотрел на Амаири, из-за его плеча улыбалась накрашенными губами женщина — до боли похожая на ту, в светлой юбке…
— Добрый день. Это наш сын — Гино.
Амаири обернулся к Гиркайну.
— Моя жена, Ноэле.
Ноэле выглядела старше супруга, но была, как он, подтянута и элегантна. Ее зелено-карие глаза смотрели спокойно — из совсем другой реальности.
— Дочь где-то гуляет как всегда, — все так же улыбаясь, сказала она.
Хозяева и мальчик Гино никак не вписывались в обстановку дома, — агент по продаже мог бы быть уместнее, Амаири подумалось: как будто неумелый режиссер решил снять сериал о благополучной городской семье, а действие происходит среди эклектичной мебельной рухляди и вязаных салфеток, полок с потрепанными книгами и фарфоровыми безделушками. Современный дизайн совсем не коснулся этого дома. Гиркайн, будто извиняясь, говорил о приверженности отца к старым вещам:
— С каждой из них, кажется, связана какая-то история…
— А вот здесь, — продолжил он, когда они очутились на втором этаже, — лежат фотографии и документы…
Амаири небрежно пролистнул несколько страниц альбома с фотографиями, взялся за одну из тетрадей, — уже представляя себе, как все это будет пылиться у него дома на шкафу. Но брат, внимательно следивший за его лицом, сказал:
— Обязательно прочти их. Возможно, записи отца изменят твою жизнь.
Амаири удивился: он не мог ожидать столь патетического, если не поэтического, замечания от корректного Гиркайна.
— Не удивляйся — здесь скрыта тайна и, надеюсь, тебе повезет больше, чем мне — ты сумеешь раскрыть ее.
«Да он псих», — подумал Амаири, но возражать не стал.
— Пойдем пока, пообедаем, — улыбнулся Гиркайн, — Ноэле неплохо готовит!
Внизу, в большой комнате был накрыт стол. За ним сидели Гино и юная девушка. За обедом все больше говорил Гиркайн, Ноэле к месту, и когда он замолкал, подвала вежливые реплики, она же иногда обращалась к Гино и девушке — Вирмиоми. А Гиркайн время от времени спрашивал — чего хочется и как понравилось то-то и то-то Амаири.
Две тетрадки, которые дал Амаири Гиркайн (он все старался уговорить брата не уезжать, остаться на следующий день), источали слабый сладкий запах — не клеенки или старой бумаги, а, скорее, дорогих духов, — из-за этого запаха их хотелось гладить и найти в тексте захватывающие приключения, рассказы о далеких морях и спрятанных сокровищах… И дом был похож на старый корабль — слегка весь поскрипывал…
В тетрадях говорилось о биохимических процессах, о преобразовании химических реакций в электрические, наоборот, световых и радиоактивных — в химические, кроме того было много отступлений и отвлечений — хаотические экскурсы в философию, литературу, намеки и отсылки на неизвестные труды неизвестных Амаири авторов. Местами чтение даже захватывало. Он мало что понял, уловил только: большей частью вопросы не разрешались, а ставились. Тем более становилось непонятным — что имел в виду Гиркайн? Уж не думал ли он, будто Амаири продолжит научную деятельность отца? Никаких намеков на сокровища… Возможно, где-то спрятаны выводы, ответы на поставленные вопросы — об этом говорил Гиркайн?
И опять Амаири дождался, когда брат настоятельно попросит его приехать, — сам он не считал возможным проявлять хоть какую-то инициативу. Неужели Гиркайн не видит, как видит он, что они никогда не будут близки? Конечно, тот просто иначе смотрит на такие вещи: для него общение с найденным братом даже, наверное, не долговое обязательство, а источник живого тепла — новой уверенности в правильности всей своей нравственной системы… что-нибудь в этом роде.
А дети у него весьма замкнуты — личность Гиркайна их затмевала, если не подавляла. Амаири вначале казалось, что и Ноэле — лишь тень мужа, но потом заметил, с каким вниманием он всегда слушает ее, — значит, Ноэле в семье тот центр притяжения, вокруг которого все вращается, — и она и Гиркайн это сознают, но почти скрывают.
Амаири с досадой признал: в его жизни появилась нечто лишнее. Как всегда ему приходилось прилагать усилия, чтобы отвечать на вопросы только ожидаемое — никак не больше, — иногда он по рассеянности говорил даже не то, что думает, а куда уводила словесная логика или чужой эмоциональный посыл… Как хорошо, что Гиркайн сам любил поговорить — легкий волан своих речей он всегда подавал на ракетку собеседника — оставалось только сделать совсем небольшое усилие, чтобы отправить его обратно.
И к отпуску молодой человек понял: его придется провести в Ронве. Родителям Амаири сказал, что его пригласил новый приятель — погостить на даче.
Все тетради уже были прочитаны, фотографии пересмотрены, — оставались только разговоры, большей частью с Ноэле, чьи занятия в отличие от Гиркайна позволяли ей почти неотлучно находиться дома, — была она каким-то не то куратором галереи, не то внештатным корреспондентом пары журналов — или то и другое вместе.
— Добрый день. Это наш сын — Гино.
Амаири обернулся к Гиркайну.
— Моя жена, Ноэле.
Ноэле выглядела старше супруга, но была, как он, подтянута и элегантна. Ее зелено-карие глаза смотрели спокойно — из совсем другой реальности.
— Дочь где-то гуляет как всегда, — все так же улыбаясь, сказала она.
Хозяева и мальчик Гино никак не вписывались в обстановку дома, — агент по продаже мог бы быть уместнее, Амаири подумалось: как будто неумелый режиссер решил снять сериал о благополучной городской семье, а действие происходит среди эклектичной мебельной рухляди и вязаных салфеток, полок с потрепанными книгами и фарфоровыми безделушками. Современный дизайн совсем не коснулся этого дома. Гиркайн, будто извиняясь, говорил о приверженности отца к старым вещам:
— С каждой из них, кажется, связана какая-то история…
— А вот здесь, — продолжил он, когда они очутились на втором этаже, — лежат фотографии и документы…
Амаири небрежно пролистнул несколько страниц альбома с фотографиями, взялся за одну из тетрадей, — уже представляя себе, как все это будет пылиться у него дома на шкафу. Но брат, внимательно следивший за его лицом, сказал:
— Обязательно прочти их. Возможно, записи отца изменят твою жизнь.
Амаири удивился: он не мог ожидать столь патетического, если не поэтического, замечания от корректного Гиркайна.
— Не удивляйся — здесь скрыта тайна и, надеюсь, тебе повезет больше, чем мне — ты сумеешь раскрыть ее.
«Да он псих», — подумал Амаири, но возражать не стал.
— Пойдем пока, пообедаем, — улыбнулся Гиркайн, — Ноэле неплохо готовит!
Внизу, в большой комнате был накрыт стол. За ним сидели Гино и юная девушка. За обедом все больше говорил Гиркайн, Ноэле к месту, и когда он замолкал, подвала вежливые реплики, она же иногда обращалась к Гино и девушке — Вирмиоми. А Гиркайн время от времени спрашивал — чего хочется и как понравилось то-то и то-то Амаири.
Две тетрадки, которые дал Амаири Гиркайн (он все старался уговорить брата не уезжать, остаться на следующий день), источали слабый сладкий запах — не клеенки или старой бумаги, а, скорее, дорогих духов, — из-за этого запаха их хотелось гладить и найти в тексте захватывающие приключения, рассказы о далеких морях и спрятанных сокровищах… И дом был похож на старый корабль — слегка весь поскрипывал…
В тетрадях говорилось о биохимических процессах, о преобразовании химических реакций в электрические, наоборот, световых и радиоактивных — в химические, кроме того было много отступлений и отвлечений — хаотические экскурсы в философию, литературу, намеки и отсылки на неизвестные труды неизвестных Амаири авторов. Местами чтение даже захватывало. Он мало что понял, уловил только: большей частью вопросы не разрешались, а ставились. Тем более становилось непонятным — что имел в виду Гиркайн? Уж не думал ли он, будто Амаири продолжит научную деятельность отца? Никаких намеков на сокровища… Возможно, где-то спрятаны выводы, ответы на поставленные вопросы — об этом говорил Гиркайн?
И опять Амаири дождался, когда брат настоятельно попросит его приехать, — сам он не считал возможным проявлять хоть какую-то инициативу. Неужели Гиркайн не видит, как видит он, что они никогда не будут близки? Конечно, тот просто иначе смотрит на такие вещи: для него общение с найденным братом даже, наверное, не долговое обязательство, а источник живого тепла — новой уверенности в правильности всей своей нравственной системы… что-нибудь в этом роде.
А дети у него весьма замкнуты — личность Гиркайна их затмевала, если не подавляла. Амаири вначале казалось, что и Ноэле — лишь тень мужа, но потом заметил, с каким вниманием он всегда слушает ее, — значит, Ноэле в семье тот центр притяжения, вокруг которого все вращается, — и она и Гиркайн это сознают, но почти скрывают.
Амаири с досадой признал: в его жизни появилась нечто лишнее. Как всегда ему приходилось прилагать усилия, чтобы отвечать на вопросы только ожидаемое — никак не больше, — иногда он по рассеянности говорил даже не то, что думает, а куда уводила словесная логика или чужой эмоциональный посыл… Как хорошо, что Гиркайн сам любил поговорить — легкий волан своих речей он всегда подавал на ракетку собеседника — оставалось только сделать совсем небольшое усилие, чтобы отправить его обратно.
И к отпуску молодой человек понял: его придется провести в Ронве. Родителям Амаири сказал, что его пригласил новый приятель — погостить на даче.
Все тетради уже были прочитаны, фотографии пересмотрены, — оставались только разговоры, большей частью с Ноэле, чьи занятия в отличие от Гиркайна позволяли ей почти неотлучно находиться дома, — была она каким-то не то куратором галереи, не то внештатным корреспондентом пары журналов — или то и другое вместе.
Страница 4 из 8
