Двоедушник

Левая щека у него припухла, левый глаз покраснел, как при конъюнктивите, и без замирания сердца смотреть на опера было невозможно.

— Тебе же Коля средство какое-то дал? — спросил Миккоев, когда коллега со стонов перешел на кряхтенье.

— Я не стал брать.

— Я взял, — ответил Володя и полез в карман брюк.

— На кой черт? — проворчал Макаров, уставившись на пассажира воспаленным глазом, отчего стал похож на разъяренного быка.

— Да не могу больше смотреть на тебя перекошенного и завывающего. Того и гляди, у самого зубы разболятся.

— Не буду я эту дрянь. Выкинь.

Миккоев стал осторожно разворачивать крошечный конвертик, сложенный из клочка газеты, вспомнив, как подобные делала его бабушка, считая, что таким образом ее целебные травяные сборы дольше сохраняют силу.

— А может, поедем в больницу? — спросил он.

— Не-не, — замахал руками Макаров, и на резкие движения зубной нерв ответил острой болью, прямо-таки выжигавшей челюсть изнутри.

Он заколотил кулаками по коленям, громко постанывая.

— Смола, — констатировал Володя, разглядывая грязно-желтый кусочек размером с четверть ногтя, похожий на каплю.

— Смола, — согласился Макаров и, стоило специфическому запаху распространиться по салону, перебив даже мощный ароматизатор, добавил: — Хвойная.

— Коля у нас по наркоте не проходил? — пошутил Володя, но поймав на себе недовольный взгляд коллеги, передал ему конвертик со словами: — Тогда держи, болезный.

— Проглотить или разжевать? — спросил Макаров.

— Нежно пососи, — предложил Володя.

Оперативники сидели в парке. Сразу после приема диковинного, но чудодейственного средства зубную боль у Макарова как рукой сняло. Мучимый ею по меньшей мере два дня, он все это время говорил мало, и теперь, наверное, желал наверстать упущенное. Тараторил, практически без передышки, не отпуская Володю Миккоева и придумывая темы на ходу:

— У Коли астма не всегда была. Он в параллельном классе учился, так я его знал с самого детства. В футбол играли. Он в нападении шустрый был, но легкий, как воинственный ежик из анекдота. А в третьем классе у него родители погибли — угарным газом задохнулись. Дом у них старый, финский еще, по-моему. Их уже посносили все. Кроме централизованного отопления, в них было еще и печное. Его не демонтировали в свое время, просто запретили пользоваться и даже печи с дымоходами не заложили. Году в девяносто четвертом, кажется, зима была мягкая, а весна офигеть какая холодная, и народ эти печи стал топить. Боялись страшно, но топили. Они тоже. Короче, угорели. Я вообще слышал, что дети в первую очередь умирают, потому что смертельной дозы им надо всего ничего. А у них по-другому случилось: родителей не откачали, Колька — живой, правда, без сознания, и врачи не могли его из комы вывести. В больнице он под наблюдением, только лучше не становится. То есть хватанул немало, на всем организме сказалось, и состояние уже не стабилизируется. Тогда не скрывал никто, что, скорее всего, помрет, что шансов мало, и если все-таки выкарабкается, останется дурачком. И тут за Колькой дед приехал. Приехал и забрал.

— Как забрал? — переспросил Володя удивленно, но не вскинув брови, а наоборот недоверчиво сдвинув. — Кто бы ему умирающего отдал?

— По этому поводу чего только не сочиняли, — пожал плечами Макаров. — Говорили, мол, украл. Говорили, что взятку главврачу сунул, а тот на самом деле только рад, потому что больнице так проще — ну, вроде как, умер ребенок не по их вине, — Макаров помедлил, почесал нос, как принято делать у заправских болтунов, и с ухмылкой сказал: — Мать моя считала, что дед у Кольки не простой дед.

— А кто?

— Вепс, — многозначительно произнес Макаров. Ухмылка с его губ стерлась, но почесывать нос он не переставал: — Ты только не смейся.

— Ну, ты начни, а там посмотрим, — настороженно сказал Володя Миккоев.

— Маманька у меня во всякую чертовщину верила. Девяностые они такие были, многие с «барабашками» вместо мозгов жили. Так вот, для нее, если карел или саам, то обязательно на заднем дворе шаманствует, и пофиг ей, что кочевой саам лет пятьдесят как живет в«сталинке» на проспекте. А вепсов мама моя считала самыми главными колдунами над всеми колдунами. Поэтому ее гипотеза сводилась к тому, что дед Кольки — колдун, которому внука у доктора забрать раз плюнуть.

Володя прикрыл глаза рукой, стараясь подавить в себе стойкое желание съехидничать по поводу суеверий старшего поколения. Когда волна яда, подкатившая к самому языку, схлынула, он попросил продолжения.

— А что дальше? Вернулся он через год, — заканчивал историю Макаров. — В нашу же школу ходил, только годом младше. Тетка его воспитывала.

— А дед?

— Откуда ж я знаю?

— А ты не думал, что мать твоя не так уж и неправа? — вполне серьезно спросил Володя.