Тёмный

Слезящиеся от усталости глаза ловили ожившие буквы, а разум силился понять: откуда и как рождаются подобные слова, кто диктует их? Чужим почерком они стелились в замусоленный блокнот. Человек не желал в них признаваться — не его это мысли рвались наружу в ночной час, не стал бы он прятаться от солнечного света.

— Герман, ты снова не спал ночью?

— Да, дорогая, что-то не мог уснуть.

— Опять работал? — девушка вздохнула, но больше ничего не сказала.

Каждое утро он растягивал и без того вяло текущее время. Смаковал кофе, задумчиво смотрел в окно. Но светлые мысли уже давно не посещали его в ранние часы.

Бывало, просыпался с восходом солнца полным энергии, бежал к рабочему столу и строчил, строчил. Он любил все произведения, рождённые в то время, проживал судьбу каждого героя, спасал человечество, сеял добро. Тогда Герман чувствовал себя счастливым, по-настоящему счастливым.

— Ну, что? Пришёл ответ от издательства? — спрашивала жена.

— Нет.

— Что сказал редактор? — интересовались друзья.

— Ничего.

Но он верил, что просто нужно время. Когда-нибудь непременно его рассказы оценят по достоинству. Ведь он пишет о важном, о вечном.

— Закроешь за мной? — позвал женский голос.

— Ты уже? Так быстро? Я и не заметил, как ты собралась.

Девушка улыбнулась. Молодое лицо с мягкими чертами притягивало взгляд. Прозрачная кожа, словно светилась изнутри, а крупные голубые глаза смотрели двумя озёрами — источниками живой воды. Наверно, именно за этот образ беспомощного ангела Герман когда-то полюбил её и прикипел всем сердцем. Только благодаря ей он писал светлые рассказы. Рядом с такой женщиной не может быть никаких тёмных пятен.

Он наблюдал в окно, как хрупкий силуэт в светло-сером пальто скрылся за углом. Стук каблуков умолк, и снова накрыла тишина.

«Какие чужие слова», — думал он, глядя в монитор.

Три часа Герман правил текст, придавал мыслям изящную форму. На его глазах размытые образы приобретали плоть. Подобно художнику он создавал на полотне истории рельеф взлётов и падений. Герои оживали и внедрялись в его сознание, как инородная опухоль, разъедающая душу изнутри.

Ещё тридцать сребреников на хлеб насущный готовы.

«Дождливый день сегодня, пасмурный, как, впрочем, и вчера, — думал он, глядя в окно, — и почему все так ждут эту весну? Что у кого просыпается? Сплошная сырость и грязь». За последние два года излюбленным занятием у него стало вот так стоять и наблюдать в окно, словно подсматривать за природой, людьми. Его тешило непонятное ощущение комфорта, которое приходило в такие минуты серого и ненастного дня, когда за окном люди бежали по лужам, прячась от дождя под зонты или кутаясь в капюшоны. А Герман в тепле выглядывал из-за тонкой тюлевой шторы и наполнялся незримой силой. Комфорт, какой не в силах испытать, просто сидя в своём кресле. Сродни вампиру высасывал Герман из прохожих энергию, чтобы прожить ещё один день. Ведь своей уже не осталось.

Он накинул плащ и вышел на улицу. Какая сила влекла его? Голод грыз изнутри, душа требовала, протестовала. Но против чего? Герман устал видеть мир серым, устал подглядывать за стеклом. Ужас бессонных ночей вытянул эмоции из души, иссушил её до дна.

— Герман, смотри какая просторная квартира! — Голубая гладь Марининых глаз светилась изнутри.

Девушка летала по пустым комнатам в заразительном воодушевлении. Она кружилась, копна светлых волос веером взмывала над узкими девичьими плечами и водопадом струилась на грудь. Ради мимолётного счастья любоваться этим, Герман мог согласиться на любое безумие.

— Милая, но ведь мы не сможем за неё платить, — посмел возразить он.

— Ну и что? Мой дядя не так беден, он может и подождать с оплатой, — она по-детски подмигнула ему и добавила, — ты же скоро станешь знаменитым писателем.

— Это не известно. Да и писатели не зарабатывают так много.

— Ничего. Ты что-нибудь придумаешь. Я в тебя верю! А дядя подождёт.

Марина перебежала в соседнюю комнату, а Герман стоял у окна, из которого открывался вид на вьющийся вдаль бульвар. Между двумя оживлёнными дорогами тянулась пешеходная аллея с деревянными скамейками. Там бурлила жизнь — ветер подметал тротуары, заигрывал с зелёными ёлочками. «Возможно, Марина права. В таком уютном месте наверняка и работать хорошо. Да и стимул будет» — уговаривал себя.

— Дорогой, а эта комната будет нашей спальней! — донеслось из-за стены.

Фигура Германа всё удалялась, пока совсем не размылась в сужающейся дымке бульвара. Глаза старого дома сквозь тюлевую паутину провожали человека, точно зная, что этой ночью он по-прежнему будет здесь, за своим столом.

Под мелким дождём отросшая чёлка намокла и облепила высокий лоб. Прямой длинный нос, короткая, словно лёгкий штрих, и ровная линия рта придавали чрезмерную серьёзность его лицу, отчего он выглядел старше года на три.