Здрасьте-пожалуйста. Пришел, рюкзак куда-то в темноту памяти бросил, осмотрелся и сразу решил: «Я буду жить тут». Руслан не возражал. «Прямо как я хотел — жить вместе. А ты всегда боялся». Руслан снова даже не пытался возражать, ведь и правда боялся. Но теперь-то бояться уже нечего, теперь чего уж страшнее.
Добавить в моё избранное
27 мин, 29 сек 17161
Если бы Руслану показали на кого угодно, да пусть даже на десятилетнюю девочку, и сказали бы: «Сашу убила она», прибавив пару любых надуманных фактов, Руслан бы поверил. Так же взял биту и тоже ждал бы в подъезде.
Но он отчего-то был уверен, что именно этот человек — виновен. Именно его и будет правильнее всего убить. И, конечно, у Руслана был нож. Но убив так, быстро, он никогда бы не почувствовал себя удовлетворенным. Он выбрал биту именно потому, что хотел забить до смерти человека, превратившего его жизнь в это. Превратившего Сашу в бледный труп с полицейских фотографий. И спокойно дожидался в подъезде, на лестничной клетке напротив квартиры, боялся только одного — что уже кто-то написал заявление, и этого человека арестовали, или что он попытается сбежать из города.
Зверь всегда чует зверя, готового к охоте, и Павел Семенович тоже остановился за лестничный пролет до ожидавшего его Руслана и не пытался изображать расслабленности или дружелюбия — смотрел исподлобья, будто его уже предупредили.
— Поговорим? — предложил Руслан. Бита лежала в руке, завернутая в зимнюю куртку, в ней было слишком жарко в подъезде.
— Я вас не знаю, — отказал Павел Семенович и подниматься не спешил. — Нам не о чем разговаривать.
Такие не любят сильных противников, и Руслан не понимал, как этот человек мог увидеть жертву в Саше. Как можно было его похитить и убить? Он ведь не был слабым или безответным.
— Да я как бы тоже тебя не особо знаю. Но знаю кое-что о тебе, — Руслан подманивал его, как жертву. В конце концов, нора этого недохищника была у него за спиной, только там он мог чувствовать себя в безопасности. А Руслан ликовал: он именно этого и добивался — хотел заставить этого человека бояться. И, ощущая себя стоящим на вершине отвесного спуска, с которого только падать, добил ленивым:
— О тебе и Саше.
— Каком еще Саше? — переспросил Павел Семенович. Может, показалось, что голос дрогнул, а может, именно на этом имени испытанное прежде напряжение дало сбой и прорвалось в голос, но для Руслана это стало последним доказательством, все равно, что показать агрессивно настроенной собаке зубы, и, рывком отделившись от перил, на которые опирался, он зашагал вниз, к человеку, который для него стал просто мишенью — деревянным столбом, обтянутым куском мяса.
Это было днем, ближе к вечеру, когда во дворе еще играли дети, сновали из квартиры в квартиру люди. Руслан не думал о том, что надо сделать так, чтобы его не заметили. Он был занят только тем, чтобы убить прежде, чем его оттащат.
И в полиции оказался с окровавленной битой, в испачканной одежде, не то чтобы не собираясь отказываться от совершенного — просто замкнулся и не отвечал на вопросы. Не слышал их. Что-то сытое и довольное мурлыкало внутри, не было больше ни той боли, ни страха за себя. Пытался вспомнить, что все то человечество говорит о мести и ее негативном влиянии на душу? Не было давно никакой души, вместо нее была пустота, в которой жила иллюзия. Но и она должна была покинуть теперь — вряд ли Саша смог бы простить ему убийство.
А на очередной оклик полицейского голову поднял, присмотрелся, узнал в нем того, что фотографии под нос подсовывал, что подозревал — а все же не было к нему теперь никакой ненависти. Что-то этот человек хотел от него узнать, спрашивал о чем-то, и Руслан прищурился, почти виновато, оттого что не расслышал раньше, но опомнился, уцепился за этот образ, как за соломинку.
— Слушайте, — беззлобно позвал он. — Вы же так и не сказали… Как Саша умер-то? Почему?
Тучный полицейский с бритым потным лбом, покрасневший от злости, тяжело свалился на стул напротив, отпил воды из пластиковой бутылки и, поморщившись, уже без злобы, скорее растерянно, переспросил:
— Который Саша?
В темной допросной Руслану на плечи легли холодные руки с тонкими запястьями, на которых проступал кровавый след от шпагата.
— Кто тебе вообще сказал, что я умирал? — прошелестело у уха, но Руслан все еще понимал, что он один это слышит. — Разве я не обещал быть с тобой, пока нужен тебе? Я ведь еще нужен тебе?
Около полугода назад.
В бревенчатом домике с низкими потолками было темно и холодно. От каждого шага поскрипывали половицы, шарил по стенам и полу фонарик.
— Саш, ты не думай, что я садист какой-то, — мягким голосом, который всегда раздражал этой приторностью, говорил Павел Семенович. Саша сидел на старом стуле со связанными за спиной руками, следил только за проминавшимися время от времени половицами. — Я вовсе не хочу тебя мучить или убивать. Честное слово, все еще может закончиться хорошо. Так уже бывало. Я предлагал одну простую игру, и тех, кто на нее соглашался, я потом отпускал. Не веришь? Я могу назвать тебе их имена, ты их знаешь, вы вместе росли.
Из разбитого носа Саши капало на светло-синие джинсы, на старые доски пола. Он молчал, и нельзя было точно сказать, слушает ли.
Но он отчего-то был уверен, что именно этот человек — виновен. Именно его и будет правильнее всего убить. И, конечно, у Руслана был нож. Но убив так, быстро, он никогда бы не почувствовал себя удовлетворенным. Он выбрал биту именно потому, что хотел забить до смерти человека, превратившего его жизнь в это. Превратившего Сашу в бледный труп с полицейских фотографий. И спокойно дожидался в подъезде, на лестничной клетке напротив квартиры, боялся только одного — что уже кто-то написал заявление, и этого человека арестовали, или что он попытается сбежать из города.
Зверь всегда чует зверя, готового к охоте, и Павел Семенович тоже остановился за лестничный пролет до ожидавшего его Руслана и не пытался изображать расслабленности или дружелюбия — смотрел исподлобья, будто его уже предупредили.
— Поговорим? — предложил Руслан. Бита лежала в руке, завернутая в зимнюю куртку, в ней было слишком жарко в подъезде.
— Я вас не знаю, — отказал Павел Семенович и подниматься не спешил. — Нам не о чем разговаривать.
Такие не любят сильных противников, и Руслан не понимал, как этот человек мог увидеть жертву в Саше. Как можно было его похитить и убить? Он ведь не был слабым или безответным.
— Да я как бы тоже тебя не особо знаю. Но знаю кое-что о тебе, — Руслан подманивал его, как жертву. В конце концов, нора этого недохищника была у него за спиной, только там он мог чувствовать себя в безопасности. А Руслан ликовал: он именно этого и добивался — хотел заставить этого человека бояться. И, ощущая себя стоящим на вершине отвесного спуска, с которого только падать, добил ленивым:
— О тебе и Саше.
— Каком еще Саше? — переспросил Павел Семенович. Может, показалось, что голос дрогнул, а может, именно на этом имени испытанное прежде напряжение дало сбой и прорвалось в голос, но для Руслана это стало последним доказательством, все равно, что показать агрессивно настроенной собаке зубы, и, рывком отделившись от перил, на которые опирался, он зашагал вниз, к человеку, который для него стал просто мишенью — деревянным столбом, обтянутым куском мяса.
Это было днем, ближе к вечеру, когда во дворе еще играли дети, сновали из квартиры в квартиру люди. Руслан не думал о том, что надо сделать так, чтобы его не заметили. Он был занят только тем, чтобы убить прежде, чем его оттащат.
И в полиции оказался с окровавленной битой, в испачканной одежде, не то чтобы не собираясь отказываться от совершенного — просто замкнулся и не отвечал на вопросы. Не слышал их. Что-то сытое и довольное мурлыкало внутри, не было больше ни той боли, ни страха за себя. Пытался вспомнить, что все то человечество говорит о мести и ее негативном влиянии на душу? Не было давно никакой души, вместо нее была пустота, в которой жила иллюзия. Но и она должна была покинуть теперь — вряд ли Саша смог бы простить ему убийство.
А на очередной оклик полицейского голову поднял, присмотрелся, узнал в нем того, что фотографии под нос подсовывал, что подозревал — а все же не было к нему теперь никакой ненависти. Что-то этот человек хотел от него узнать, спрашивал о чем-то, и Руслан прищурился, почти виновато, оттого что не расслышал раньше, но опомнился, уцепился за этот образ, как за соломинку.
— Слушайте, — беззлобно позвал он. — Вы же так и не сказали… Как Саша умер-то? Почему?
Тучный полицейский с бритым потным лбом, покрасневший от злости, тяжело свалился на стул напротив, отпил воды из пластиковой бутылки и, поморщившись, уже без злобы, скорее растерянно, переспросил:
— Который Саша?
В темной допросной Руслану на плечи легли холодные руки с тонкими запястьями, на которых проступал кровавый след от шпагата.
— Кто тебе вообще сказал, что я умирал? — прошелестело у уха, но Руслан все еще понимал, что он один это слышит. — Разве я не обещал быть с тобой, пока нужен тебе? Я ведь еще нужен тебе?
Около полугода назад.
В бревенчатом домике с низкими потолками было темно и холодно. От каждого шага поскрипывали половицы, шарил по стенам и полу фонарик.
— Саш, ты не думай, что я садист какой-то, — мягким голосом, который всегда раздражал этой приторностью, говорил Павел Семенович. Саша сидел на старом стуле со связанными за спиной руками, следил только за проминавшимися время от времени половицами. — Я вовсе не хочу тебя мучить или убивать. Честное слово, все еще может закончиться хорошо. Так уже бывало. Я предлагал одну простую игру, и тех, кто на нее соглашался, я потом отпускал. Не веришь? Я могу назвать тебе их имена, ты их знаешь, вы вместе росли.
Из разбитого носа Саши капало на светло-синие джинсы, на старые доски пола. Он молчал, и нельзя было точно сказать, слушает ли.
Страница 7 из 8
