— Надюша, дочка, ты откуда? Мы тебя обыскались — всю-то ночь по лесу шныряли. Звали-звали… Только час назад домой воротились. Смотрим, лошадь твоя, Марта, у ворот стоит, а тебя нет, как нет.
Добавить в моё избранное
17 мин, 2 сек 6751
Еще удивлен и недоволен. Ничего необычного и неправильного» — мелькнула у нее мысль.
Надежда поставила поднос на маленький столик и присела на кресло напротив отца.
— Ты голодна?
— Да, то есть нет. — Она не сразу сообразила, что о своем голоде лучше молчать. — Пей чаек, пока горячий. Вот, печенье нашла, оно почти свежее. Позже я приготовлю тебе чего-нибудь посущественнее. Кухарка, конечно из меня неважная, но все лучше, чем никакой, правда?
Михаил Прохорович промолчал на это. Он не спеша хлебал чай, хмурил брови и кидал настороженные взгляды на дочь.
«Знает, наверняка знает. Хотя откуда? Я была осторожна» — крутились в Надиной голове обрывки мыслей, потому что голод, звериный голод сводил с ума, не давал думать.«Капельку бы крови. Дван, где же ты?»
— Все это неспроста. Да, неспроста. — Голос отца был невыразительным, уставшим. — Где твой Иван, знаешь? Не знаешь. Вот и я тоже. И где все? Черте что!
Отец поставил чашку на стол, встал и прошелся по комнате.
— Не могли же они все пропасть, наверняка сбежали, холопы. — Он снова сел на диван. — Найду — запорю на конюшне. Запорю!
Выкрикнув последнее слово, Михаил Прохорович в сердцах стукнул кулаком по столу, случайно попав в блюдце. Тонкий фарфор разлетелся на куски, оставив множество порезов на ладони, но мужчина, как будто и не заметил этого. Кровь темным пятном растекалась по поверхности чайного столика, а когда отец поднял кулак вверх, потекла по руке.
Надя быстрым движением облизала губы и сглотнула. Она не отрываясь смотрела на окровавленную руку и разум, уже затуманенный двухдневным голодом, отказался ей служить.
Зарычав, девушка бросилась на отца — из всех чувств остался только звериный голод, который вырвался из пут здравого ума, едва она почувствовала запах крови.
Михаил Прохорович не замешкался ни на секунду. Выставив вперед левую руку, правой он нанес дочери сокрушительный удар по лицу. Надя, не ожидавшая такого приема, потеряла равновесие и упала на спину.
— Что, дочка, не нравится? Никогда я тебя пальцем не тронул, всю любовь тебе отдал. Да и не думал я, что придется. Ты прости меня, Надюша. Говорили мне, что видели тебя на ночных дорожках, да не верил я, не хотел верить. Выходит, зря. — Пока он говорил, Надя встала с пола и бросилась в новую атаку, но цели не достигла: отец выкинул вперед руку с зажатым в ней серебряным ножиком для резки бумаги. Лезвие вошло ровно между четвертым и пятым ребром, пронзив сердце насквозь. Михаил Прохорович навалился своим телом на дочь, сваливая ее обратно на пол.
Он все еще держал в руках тело дочери, оплакивая и ее и себя, когда по комнате прошел ледяной сквозняк, на который отец не обратил никакого внимания. Вдруг кто-то бросился ему на спину, схватив за волосы, запрокинул голову кверху и пребольно укусил в шею. Михаил Прохорович попытался встать, стряхнуть с себя непрошеного гостя, но обессилев от пережитого шока и горя, ничего не смог сделать. Он еще слабо дышал, когда услышал женский мурлыкающий голос:
— Будешь?
— Сестренка, ты же знаешь: я предпочитаю молоденьких девушек, а здесь не осталось ни одной. Доедай и пойдем — там, в парадной, я видел большое зеркало.
Над обезлюдевшей барской усадьбой светило тусклое, уже совсем осеннее солнце, которое больше никогда не согреет ее обитателей и только на закате рассыплет сотни солнечных зайчиков, пойманных в осколки большого зеркала.
Надежда поставила поднос на маленький столик и присела на кресло напротив отца.
— Ты голодна?
— Да, то есть нет. — Она не сразу сообразила, что о своем голоде лучше молчать. — Пей чаек, пока горячий. Вот, печенье нашла, оно почти свежее. Позже я приготовлю тебе чего-нибудь посущественнее. Кухарка, конечно из меня неважная, но все лучше, чем никакой, правда?
Михаил Прохорович промолчал на это. Он не спеша хлебал чай, хмурил брови и кидал настороженные взгляды на дочь.
«Знает, наверняка знает. Хотя откуда? Я была осторожна» — крутились в Надиной голове обрывки мыслей, потому что голод, звериный голод сводил с ума, не давал думать.«Капельку бы крови. Дван, где же ты?»
— Все это неспроста. Да, неспроста. — Голос отца был невыразительным, уставшим. — Где твой Иван, знаешь? Не знаешь. Вот и я тоже. И где все? Черте что!
Отец поставил чашку на стол, встал и прошелся по комнате.
— Не могли же они все пропасть, наверняка сбежали, холопы. — Он снова сел на диван. — Найду — запорю на конюшне. Запорю!
Выкрикнув последнее слово, Михаил Прохорович в сердцах стукнул кулаком по столу, случайно попав в блюдце. Тонкий фарфор разлетелся на куски, оставив множество порезов на ладони, но мужчина, как будто и не заметил этого. Кровь темным пятном растекалась по поверхности чайного столика, а когда отец поднял кулак вверх, потекла по руке.
Надя быстрым движением облизала губы и сглотнула. Она не отрываясь смотрела на окровавленную руку и разум, уже затуманенный двухдневным голодом, отказался ей служить.
Зарычав, девушка бросилась на отца — из всех чувств остался только звериный голод, который вырвался из пут здравого ума, едва она почувствовала запах крови.
Михаил Прохорович не замешкался ни на секунду. Выставив вперед левую руку, правой он нанес дочери сокрушительный удар по лицу. Надя, не ожидавшая такого приема, потеряла равновесие и упала на спину.
— Что, дочка, не нравится? Никогда я тебя пальцем не тронул, всю любовь тебе отдал. Да и не думал я, что придется. Ты прости меня, Надюша. Говорили мне, что видели тебя на ночных дорожках, да не верил я, не хотел верить. Выходит, зря. — Пока он говорил, Надя встала с пола и бросилась в новую атаку, но цели не достигла: отец выкинул вперед руку с зажатым в ней серебряным ножиком для резки бумаги. Лезвие вошло ровно между четвертым и пятым ребром, пронзив сердце насквозь. Михаил Прохорович навалился своим телом на дочь, сваливая ее обратно на пол.
Он все еще держал в руках тело дочери, оплакивая и ее и себя, когда по комнате прошел ледяной сквозняк, на который отец не обратил никакого внимания. Вдруг кто-то бросился ему на спину, схватив за волосы, запрокинул голову кверху и пребольно укусил в шею. Михаил Прохорович попытался встать, стряхнуть с себя непрошеного гостя, но обессилев от пережитого шока и горя, ничего не смог сделать. Он еще слабо дышал, когда услышал женский мурлыкающий голос:
— Будешь?
— Сестренка, ты же знаешь: я предпочитаю молоденьких девушек, а здесь не осталось ни одной. Доедай и пойдем — там, в парадной, я видел большое зеркало.
Над обезлюдевшей барской усадьбой светило тусклое, уже совсем осеннее солнце, которое больше никогда не согреет ее обитателей и только на закате рассыплет сотни солнечных зайчиков, пойманных в осколки большого зеркала.
Страница 5 из 5
