Темнота

Шум двигателя, короткий, прерывистый сигнал — и комната снова погружалась в тишину.

Всю ночь шел дождь. Барабанил по карнизам, по крыше дома. Моросил по лужам, капал на асфальт, таял в траве.

Открыто окно на улицу, я вдыхаю свежий воздух, пытаюсь разглядеть отблески света в этой темноте, но ничего — вокруг только мрак.

Я помню, как поднималось солнце, еще совсем недавно. С самого утра небо было безоблачно голубым, ни единого облака, обещая жаркий летний день. Солнце уже достаточно поднялось над горизонтом и ласкало своими лучами мое лицо. Утренний туман почти развеялся, только ярко-зеленая трава еще не успела полностью обсохнуть от блестящей росы. Город тоже просыпался, его привычный гул, состоящий из тысяч, тысяч звуков постепенно нарастал, дополняясь вновь вливающимися в него частицами этого ежедневного шумового фона.

Я помню, как проходил по полупустым улицам, переходил еще свободные от автомобилей дороги. Помню, как встречал угрюмые, не выспавшиеся лица прохожих, спешащих кто на работу, кто еще по каким-то только им понятным делам. Мне всегда было интересно, чем занимается и куда спешит прохожий, выделенный взглядом из вечной толпы снующих вокруг людей. Одежда, манеры движения, мимика лица может дать достаточно пищи к размышлению о жизни и занятиях того или иного прохожего.

В тот день я был с утра в магазине. Почти пустой магазин. Кроме двух-трех посетителей, в нем была женщина с ребенком лет трех. Женщина молчала и сосредоточено выбирала продукты на полках и односложно отвечала на вопросы ребенка, который, как и полагается маленьким детям, болтал без умолку. Я ходил за ними следом, слушая разговоры маленького существа и безмерно восхищался им, совершенно забыв, зачем я сюда вообще пришел и что хотел здесь купить. Я вспоминал свое детство, доступное теперь лишь обрывками воспоминаний и пожелтевшими фотографиями в обнимку с каким-нибудь плюшевым медведем и вечным хохолком на светлой голове.

Это было счастливое время. Мы познавали мир, который казался таким удивительным, ярким и загадочным одновременно. Мы думали, что он приготовлен для нас одних и готовили себя к вечной жизни. Что могли взрослые знать об этом! Но они были нашими проводниками, нашими любимыми проводниками и экскурсоводами по этому новообретенному таинственному миру. Правда, экскурсоводами посредственными, как следует не разбирающимися в нем. Но ничего, думалось тогда, вот я вырасту и все объясню! Мы были открыты миру, как только распустившийся под первыми лучами весенний цветок. И познавали мир опытным путем, не будучи еще обремененными мыслью и разумом. Какое это счастье!

Ребенок из магазина просил маму купить ему мороженое. В ответ на то, что он наказан и мороженного ему не видать, как бы он не просил, ребенок задал вопрос, сможет ли он есть мороженное, когда будет отказан. Отказан! Это замечательно, и эта детская реплика подняла мне и без того неплохое настроение.

Я на многое обращал внимание в тот день. Взгляды прохожих, шумы города, подтверждавших его беспрерывное существование. Я даже могу сказать, сколько видел собак и какой они были окраски.

Помню вкус кофе в кафе у дороги, помню бледно-розовые стены и потолки внутри. Столики были круглые, с коричневыми скатертями. Белые салфетки, солонки и перечницы, маленькие соусницы. Негромко играла легкая музыка, скрашивая неловкое молчание нескольких одиноких посетителей, сидящих отдельно каждый за своим столиком.

Напротив сидел господин лет пятидесяти, в сером в крапинку пиджаке и в когда-то белой рубашке с полосатым галстуком. Слегка взъерошенные волосы, взгляд отсутствующе скользил по стенам, увешанным дешевыми картинами. На них были изображены вазы с цветами, вечные девственные дремучие леса, море в нескольких своих ипостасях, от спокойно умиротворенной, до буйствующей и разрушительной. Все они не стоили внимания, их можно найти на любом рынке, торгующем всякой стариной за бесценок, или в каждом втором чулане, в пыльном заставленном углу, куда их поместили хозяева, которым выкидывать их было жалко, но и быть выставленными на всеобщее обозрение они не были достойны. Но внимание мое привлекла одна из картин. Написанная на вскидку пару десятков лет назад, в деревянном лакированном обрамлении, она висела между картиной с тремя только сорванными яблоками, лежащими на столике в саду, и картиной с небезызвестным религиозным сюжетом, довольно неумело написанной. Полотно это, как я заметил, привлекло не только мое внимание, но и внимание этого человека, сидящего напротив меня. Он то смотрел на нее не отрываясь, то отводил глаза, но казалось, что в этот момент мысли его были заняты ею. На ней была изображена девушка, довольно молодая, с бледной кожей и большими голубыми глазами. Она обладала той самой красотой, пленительной красотой, «имеющей в чертах своих какую-то странность». Губы ее были сжаты, маленькие морщинки возле них и возле широко открытых глаз свидетельствовали о врожденной веселости и легкости характера.