Тыква, безликая и безглазая, но все равно пугающая, уставилась на Бакстера, когда тот устроился напротив нее с ножом.
Добавить в моё избранное
7 мин, 30 сек 7815
Еще днем он расчистил место на кухонном столе, убрал старые фотографии, билеты на поезд и счета из ресторанов, которые накопились за годы. Кэти хранила все это в большой коробке из-под сигар под кроватью, он всегда посмеивался над ней за это проявление сентиментальности. Но теперь, когда она умерла, Бакстер про себя благодарил ее за предусмотрительность.
Он провел пальцем по морщинистой жесткой кожуре большой тыквы, представил, как она будет выглядеть после завершения работы. Кэти каждый Хеллоуин настаивала на этой традиции, которая поддерживалась в доме чуть ли не с ее детства. Вырезать фонарь из тыквы обычно полагалось главе семьи, а мякоть собирали в миску и на следующий день варили из нее суп. Кэти всегда любила Хеллоуин, но не как какая-нибудь жалкая готка. Она говорила, что это единственный день в году, когда она ощущает себя частью чего-то, и куда острее, чем привидения и гоблины, чуяла запах людских грехов.
Бакстер положил нож на стол, в глазах застыли напрасные слезы.
В окно стучал дождь, над крышей грохотал гром. Погода, будто предвещая ночь духов, испортилась только вчера. Снаружи закричали. Рассмеялись. Легкие шаги прозвучали у садовой калитки, но никто не остановился — там никогда никто не останавливался.
Празднование уже началось. Если не подсуетишься, пропустишь все веселье.
Первый разрез был самым глубоким: он отделил верхушку тыквы и открыл крепкую сердцевину. Бакстер вырезал ножом почти всю мякоть. С большой осторожностью и тщанием переместил ее в стеклянную миску. На скатерть попал сок, Бакстер изо всех сил постарался не вспоминать, как свежая кровь капает на мятую школьную форму.
Спустя пятнадцать минут выскобленная тыква уже ждала, когда ей вырежут лицо. Бакстер в совершенстве помнил черты Кэти, память с готовностью воскрешала мельчайшие детали: сморщенный нос, веснушки на лбу, чуть косую улыбку. Такое милое личико кого угодно одурачит — а уж какие незаурядные за ним скрывались желания…
Бакстер неуверенно начал резать.
Первыми появились глаза — чтобы она могла видеть его работу. Потом рот — длинный искусный разрез в нижней части черепа. Она улыбнулась. Он удивленно моргнул. Бакстер и мечтать не мог, что все окажется так просто.
Работая как итальянский виртуоз, он, наконец, закончил. Дождь усилился, грозя разбить большое кухонное окно. В ночи резвились дети, их вопли и крики «Сладость или гадость!» музыкой звучали в ушах.
Тыква молчала. Всего лишь овощ с вырезанным подобием лица. Но она улыбалась и ждала с величественным и угрожающим видом.
— Я люблю тебя, — произнес Бакстер, встал и наклонился над тыквой. Провел по ней твердыми ладонями: пальцы ощутили царапины и морщины, ничего похожего на нежное лицо Кэти. Но и так сойдет — пусть и копия, пусть чучело. Она послужит целям куда более великим, чем сам Бакстер.
Он взял тыкву и поднес к двери. Отпер замок. Открыл настежь, впуская ночь. Воздух звенел от голосов, предвещая ночь карнавала, и Бакстер вышел под нависшее небо, поставил тыкву Кэти на перила у крыльца, где плоская крыша защищала их от дождя.
Бакстер вернулся в дом за свечой. Когда он поставил ее внутрь тыквы, наконец, начали дрожать руки. Зажечь фитиль оказалось непросто, но он справился. Выбора не было. Бессмысленно отрицать, но даже сейчас Кэти имела над ним очень сильную власть. Он годами покрывал ее преступления, пока не смирился и не присоединился к играм, которые она устраивала для пропавших детей — тех, кого даже не искали.
Вскоре он полюбил их так же, как она, а старый образ жизни стал лишь подобием нормальности.
Пламя свечи колебалось на ветру, но дождь не доставал его. Бакстер благоговейно смотрел, как оно разгорается, вырывается из глазниц и слегка опаляет щеки. Тыква снова улыбнулась, а потом ее рот изогнулся в пародии на смех.
Однако все происходило в тишине, но оно и к лучшему. Услышать голос Кэти изо рта тыквы — это уже как-то чересчур. Реальность и без того встала с ног на голову, любая мелочь могла подтолкнуть Бакстера к краю алчущей бездны.
Тыква повернулась, уставилась на него, сочетание неровного мерцания свечи и теней придавало ей зловещий вид — ненавидящий. Или жаждущий.
Бакстер повернулся и пошел в дом. Дверь запирать не стал, снова сел у кухонного стола, опустил голову на руки.
Чуть погодя включил радио. Диджей по случаю праздника ставил страшилки. «Оборотни в Лондоне», «Бэла Лугоши мертв», «Красная рука» — песни о чудовищах и безумцах. Бакстер немного послушал музыку, потом выключил радио, подошел к раковине и налил чайник. Ждал, пока закипит вода, и вспоминал Кэти. Ее последние дни напоминали какой-то нелепый фильм ужасов: когда она оказалась прикованной к постели и начала кашлять кровью, ее лицо превратилось в чудовищный лик смерти.
Она не позволила ему привести врача, даже скорую вызвать, когда дела стали совсем плохи.
Он провел пальцем по морщинистой жесткой кожуре большой тыквы, представил, как она будет выглядеть после завершения работы. Кэти каждый Хеллоуин настаивала на этой традиции, которая поддерживалась в доме чуть ли не с ее детства. Вырезать фонарь из тыквы обычно полагалось главе семьи, а мякоть собирали в миску и на следующий день варили из нее суп. Кэти всегда любила Хеллоуин, но не как какая-нибудь жалкая готка. Она говорила, что это единственный день в году, когда она ощущает себя частью чего-то, и куда острее, чем привидения и гоблины, чуяла запах людских грехов.
Бакстер положил нож на стол, в глазах застыли напрасные слезы.
В окно стучал дождь, над крышей грохотал гром. Погода, будто предвещая ночь духов, испортилась только вчера. Снаружи закричали. Рассмеялись. Легкие шаги прозвучали у садовой калитки, но никто не остановился — там никогда никто не останавливался.
Празднование уже началось. Если не подсуетишься, пропустишь все веселье.
Первый разрез был самым глубоким: он отделил верхушку тыквы и открыл крепкую сердцевину. Бакстер вырезал ножом почти всю мякоть. С большой осторожностью и тщанием переместил ее в стеклянную миску. На скатерть попал сок, Бакстер изо всех сил постарался не вспоминать, как свежая кровь капает на мятую школьную форму.
Спустя пятнадцать минут выскобленная тыква уже ждала, когда ей вырежут лицо. Бакстер в совершенстве помнил черты Кэти, память с готовностью воскрешала мельчайшие детали: сморщенный нос, веснушки на лбу, чуть косую улыбку. Такое милое личико кого угодно одурачит — а уж какие незаурядные за ним скрывались желания…
Бакстер неуверенно начал резать.
Первыми появились глаза — чтобы она могла видеть его работу. Потом рот — длинный искусный разрез в нижней части черепа. Она улыбнулась. Он удивленно моргнул. Бакстер и мечтать не мог, что все окажется так просто.
Работая как итальянский виртуоз, он, наконец, закончил. Дождь усилился, грозя разбить большое кухонное окно. В ночи резвились дети, их вопли и крики «Сладость или гадость!» музыкой звучали в ушах.
Тыква молчала. Всего лишь овощ с вырезанным подобием лица. Но она улыбалась и ждала с величественным и угрожающим видом.
— Я люблю тебя, — произнес Бакстер, встал и наклонился над тыквой. Провел по ней твердыми ладонями: пальцы ощутили царапины и морщины, ничего похожего на нежное лицо Кэти. Но и так сойдет — пусть и копия, пусть чучело. Она послужит целям куда более великим, чем сам Бакстер.
Он взял тыкву и поднес к двери. Отпер замок. Открыл настежь, впуская ночь. Воздух звенел от голосов, предвещая ночь карнавала, и Бакстер вышел под нависшее небо, поставил тыкву Кэти на перила у крыльца, где плоская крыша защищала их от дождя.
Бакстер вернулся в дом за свечой. Когда он поставил ее внутрь тыквы, наконец, начали дрожать руки. Зажечь фитиль оказалось непросто, но он справился. Выбора не было. Бессмысленно отрицать, но даже сейчас Кэти имела над ним очень сильную власть. Он годами покрывал ее преступления, пока не смирился и не присоединился к играм, которые она устраивала для пропавших детей — тех, кого даже не искали.
Вскоре он полюбил их так же, как она, а старый образ жизни стал лишь подобием нормальности.
Пламя свечи колебалось на ветру, но дождь не доставал его. Бакстер благоговейно смотрел, как оно разгорается, вырывается из глазниц и слегка опаляет щеки. Тыква снова улыбнулась, а потом ее рот изогнулся в пародии на смех.
Однако все происходило в тишине, но оно и к лучшему. Услышать голос Кэти изо рта тыквы — это уже как-то чересчур. Реальность и без того встала с ног на голову, любая мелочь могла подтолкнуть Бакстера к краю алчущей бездны.
Тыква повернулась, уставилась на него, сочетание неровного мерцания свечи и теней придавало ей зловещий вид — ненавидящий. Или жаждущий.
Бакстер повернулся и пошел в дом. Дверь запирать не стал, снова сел у кухонного стола, опустил голову на руки.
Чуть погодя включил радио. Диджей по случаю праздника ставил страшилки. «Оборотни в Лондоне», «Бэла Лугоши мертв», «Красная рука» — песни о чудовищах и безумцах. Бакстер немного послушал музыку, потом выключил радио, подошел к раковине и налил чайник. Ждал, пока закипит вода, и вспоминал Кэти. Ее последние дни напоминали какой-то нелепый фильм ужасов: когда она оказалась прикованной к постели и начала кашлять кровью, ее лицо превратилось в чудовищный лик смерти.
Она не позволила ему привести врача, даже скорую вызвать, когда дела стали совсем плохи.
Страница 1 из 3
