Тыква, безликая и безглазая, но все равно пугающая, уставилась на Бакстера, когда тот устроился напротив нее с ножом.
Добавить в моё избранное
7 мин, 30 сек 7816
Она слишком боялась, что в подвале, под тонким слоем почвы, могут кое-что обнаружить. Доказательства их совместных проделок — такие игры ни за что нельзя выносить на всеобщее обозрение. Учительница и сторож — любовники, напарники во тьме, узники собственных желаний. Их поступки, всегда говорила Кэти, должны остаться тайной.
Бакстер пил чай и вспоминал лучшие времена — кровавые ночи, рассеченные и кричащие лица детей, которых она любила — тех, до которых никому не было дела, и потому их оказалось легко заманить сюда, в глушь, в дом на улицу, где никто не бывает. Разве что в Хеллоуин, когда все улицы Скарбриджа и поселений за его пределами наполнялись соблазнительными криками детей.
На крыльце что-то бешено застучало, будто тыква Кэти задрожала, наполнилась энергией, жажда крови в ней росла и росла, готовясь взорваться невиданным прежде проявлением свирепости. Тыква поглощала силу этой особенной ночи, впитывала желания маленьких детей, возбуждение их гордых родителей — саму сущность призраков, что таились во тьме.
Время пришло.
Бакстер поднялся наверх, в спальню, где на кровати лежала и ждала Кэти. Он поднял ее с ветхого лоскутного одеяла и, стараясь не повредить, пока боролся с узкой лестницей, спустил вниз.
Усадил ее в кресло — оказавшись без поддержки, она завалилась на бок. Полиэтилен зашуршал, но остался невредим.
Бакстер принес тыкву, удостоверился, что пламя не погасло. Теперь-то он понимал, что оно и не погаснет. Будет гореть вечно, с жадностью поглотит всю тьму, что принесет с собой ночь. Оно было как магнит, это пламя, притягивало к себе любое зло человеческое. Возможно, дело в Хеллоуине, но чудовищ не существует. Есть только люди — и то, что они друг с другом вытворяют.
Бакстер поставил тыкву в раковину. Потом засучил рукава и стал трудиться над телом Кэти. Когда-то он туго обвязал полиэтилен вокруг обрубка ее шеи, запечатав рану. Голова отправилась в ванну со льдом, вместе… с остальным — тем, на что он до сих пор не осмеливался посмотреть.
Стоило развязать мешок, запах ударил в ноздри — тяжелый мясной дух, не вызывающий, впрочем, отвращения. Просто было непривычно.
Отбросив мешок прочь, Бакстер с превеликой осторожностью вытащил из раковины тыкву, стараясь не уронить ее на бетонный пол. Потянулся и водрузил ее на обрубок шеи Кэти, надавил, насаживая тыкву на крохотный остаток позвоночника, что торчал над рассеченной гортанью. Он жестко ухватил тыкву за бока, покрутил, надавил, снова покрутил — пока та не встала точнехонько между плеч, крепко насаженная на несколько дюймов кости.
Пламя пылало желтым, тыква горящими глазами наблюдала, как он выпрямился и оглядел свою работу.
Что-то случилось — по тихой комнате пронесся звук, шевельнулась рука, поднялось плечо, дернулась кисть. Потом Кэти покачала своей новой головой из стороны в сторону, будто проверяя, подходит ли.
Бакстер обошел стол и встал перед ней, как делал всегда, вытянул руки по швам, до боли распахнул глаза. Он смотрел, как Кэти сбрасывает путы долгого сна и медленно встает.
Бакстер не двинулся с места, когда она наклонилась обнять его, неловко обхватила руками за плечи — огромная вырезанная тыква заслонила от взгляда всю комнату. От нее исходил тошнотворно-сладкий запах, изо рта несло гнилью. Кэти вцепилась ему в плечи тонкими длинными пальцами, начала искать знакомые бреши в броне — щели и трещины, что они так скрупулезно вырезали друг в друге за проведенные вместе годы.
Когда она, наконец, отстранилась, нетвердо шагнув назад к стулу, у нее распахнулся рот. Горевшая внутри свеча озаряла темно-оранжевые внутренности новой головы. Кэти стошнило Бакстеру прямо на грудь оранжевой массой. Потом тыквенными семенами — множество семян, подгнивших и перезревших, извергались из ее вырезанных ножом губ на пол в долгой лихорадке разложения. Наконец пошла кровь. Много крови.
Когда, наконец, этот фонтан застоявшихся жидкостей иссяк, Бакстер взял ее за руку и подвел к двери, вывел на деревянное крыльцо и усадил в погрызенное крысами кресло, которое она так любила. Он оставил ее там, а сам наблюдал за ней сквозь серебристую пелену дождя, дыша тенями и тем, что в них скрывалось. Неужели ему послышался смешок из ее еще мокрого рта?
Может быть, на секунду — но потом звук потонул в криках детей, что проходили мимо по дождливой аллее.
Он оставил дверь нараспашку, чтобы приглядывать за Кэти. А потом, до сих пор чуть дрожа, открыл холодильник. На средней полке в неглубокой миске лежали еще две тыквы, поменьше, размером с теннисный мяч. Он взял по тыкве в каждую руку, невольно взвесил их в ладонях и направился в коридор, ровным шагом взобрался по лестнице, руки снова перестали дрожать.
В маленькой комнатке на задах дома, на комоде из ДСП у треснутого окна стояло большое пластиковое блюдо. Бакстер, не в силах поднять взгляд и заглянуть внутрь, услышал тихое шуршание полиэтилена.
Бакстер пил чай и вспоминал лучшие времена — кровавые ночи, рассеченные и кричащие лица детей, которых она любила — тех, до которых никому не было дела, и потому их оказалось легко заманить сюда, в глушь, в дом на улицу, где никто не бывает. Разве что в Хеллоуин, когда все улицы Скарбриджа и поселений за его пределами наполнялись соблазнительными криками детей.
На крыльце что-то бешено застучало, будто тыква Кэти задрожала, наполнилась энергией, жажда крови в ней росла и росла, готовясь взорваться невиданным прежде проявлением свирепости. Тыква поглощала силу этой особенной ночи, впитывала желания маленьких детей, возбуждение их гордых родителей — саму сущность призраков, что таились во тьме.
Время пришло.
Бакстер поднялся наверх, в спальню, где на кровати лежала и ждала Кэти. Он поднял ее с ветхого лоскутного одеяла и, стараясь не повредить, пока боролся с узкой лестницей, спустил вниз.
Усадил ее в кресло — оказавшись без поддержки, она завалилась на бок. Полиэтилен зашуршал, но остался невредим.
Бакстер принес тыкву, удостоверился, что пламя не погасло. Теперь-то он понимал, что оно и не погаснет. Будет гореть вечно, с жадностью поглотит всю тьму, что принесет с собой ночь. Оно было как магнит, это пламя, притягивало к себе любое зло человеческое. Возможно, дело в Хеллоуине, но чудовищ не существует. Есть только люди — и то, что они друг с другом вытворяют.
Бакстер поставил тыкву в раковину. Потом засучил рукава и стал трудиться над телом Кэти. Когда-то он туго обвязал полиэтилен вокруг обрубка ее шеи, запечатав рану. Голова отправилась в ванну со льдом, вместе… с остальным — тем, на что он до сих пор не осмеливался посмотреть.
Стоило развязать мешок, запах ударил в ноздри — тяжелый мясной дух, не вызывающий, впрочем, отвращения. Просто было непривычно.
Отбросив мешок прочь, Бакстер с превеликой осторожностью вытащил из раковины тыкву, стараясь не уронить ее на бетонный пол. Потянулся и водрузил ее на обрубок шеи Кэти, надавил, насаживая тыкву на крохотный остаток позвоночника, что торчал над рассеченной гортанью. Он жестко ухватил тыкву за бока, покрутил, надавил, снова покрутил — пока та не встала точнехонько между плеч, крепко насаженная на несколько дюймов кости.
Пламя пылало желтым, тыква горящими глазами наблюдала, как он выпрямился и оглядел свою работу.
Что-то случилось — по тихой комнате пронесся звук, шевельнулась рука, поднялось плечо, дернулась кисть. Потом Кэти покачала своей новой головой из стороны в сторону, будто проверяя, подходит ли.
Бакстер обошел стол и встал перед ней, как делал всегда, вытянул руки по швам, до боли распахнул глаза. Он смотрел, как Кэти сбрасывает путы долгого сна и медленно встает.
Бакстер не двинулся с места, когда она наклонилась обнять его, неловко обхватила руками за плечи — огромная вырезанная тыква заслонила от взгляда всю комнату. От нее исходил тошнотворно-сладкий запах, изо рта несло гнилью. Кэти вцепилась ему в плечи тонкими длинными пальцами, начала искать знакомые бреши в броне — щели и трещины, что они так скрупулезно вырезали друг в друге за проведенные вместе годы.
Когда она, наконец, отстранилась, нетвердо шагнув назад к стулу, у нее распахнулся рот. Горевшая внутри свеча озаряла темно-оранжевые внутренности новой головы. Кэти стошнило Бакстеру прямо на грудь оранжевой массой. Потом тыквенными семенами — множество семян, подгнивших и перезревших, извергались из ее вырезанных ножом губ на пол в долгой лихорадке разложения. Наконец пошла кровь. Много крови.
Когда, наконец, этот фонтан застоявшихся жидкостей иссяк, Бакстер взял ее за руку и подвел к двери, вывел на деревянное крыльцо и усадил в погрызенное крысами кресло, которое она так любила. Он оставил ее там, а сам наблюдал за ней сквозь серебристую пелену дождя, дыша тенями и тем, что в них скрывалось. Неужели ему послышался смешок из ее еще мокрого рта?
Может быть, на секунду — но потом звук потонул в криках детей, что проходили мимо по дождливой аллее.
Он оставил дверь нараспашку, чтобы приглядывать за Кэти. А потом, до сих пор чуть дрожа, открыл холодильник. На средней полке в неглубокой миске лежали еще две тыквы, поменьше, размером с теннисный мяч. Он взял по тыкве в каждую руку, невольно взвесил их в ладонях и направился в коридор, ровным шагом взобрался по лестнице, руки снова перестали дрожать.
В маленькой комнатке на задах дома, на комоде из ДСП у треснутого окна стояло большое пластиковое блюдо. Бакстер, не в силах поднять взгляд и заглянуть внутрь, услышал тихое шуршание полиэтилена.
Страница 2 из 3
