Это было под утро в тумане

Надо за дерево держаться, а не ручонками сучить. Малахитова качалась из стороны в сторону, и улыбка на ее губах растягивалась, словно губы были из резины. Прошкину вдруг стало не по себе. Не просто — «не по себе» — страшно до одури. Что-то не то было в этом вихляющемся теле, в этой резиновой улыбке. Прошкин сорвался с места и побежал туда, где заканчивалась аллея и начиналась тропинка, ведущая в квартал. Через пять минут он остановился, чтобы отдышаться. Аллея осталась сзади. Прошкин нервно помассировал грудь. Пора или начинать бегать, или бросать курить. А чего он, спрашивается, так испугался? Соседку, по пьяни на ногах не стоящую? Доискиваясь до ответа, он несколько раз подряд прокрутил в мозгу«запись». Вот Малахитова машет ему рукой, вот ощеривает в улыбке зубы, вот ее начинает поматывать.

Прошкин вновь побежал. Надо скорее к подъезду: там люди. И дело не в том, что он соскучился по обществу. Малахитова раскачивалась в кустах не верхней частью тела, а нижней. Ногами. Она не стояла там. Она ВИСЕЛА. Она помахала ему рукой и… повесилась! Волосы на затылке Прошкина мелко зашевелились. Боковым зрением он засёк чью-то фигуру, движущуюся по тропинке параллельно, чуть поодаль. И — запах духов. Самоубийца!

Она его настигала. Еще несколько секунд — и остывающая уже рука бесцеремонно схватит его за локоть. Ощутив сквозь плотную ткань ветровки прикосновение пальцев, Прошкин завопил и проснулся.

На тумбочке дребезжал телефон. Снимая трубку, Прошкин мимоходом сверился с будильником: половина восьмого. Кому еще неймется? Звонил Евграфов. У него была полная охапка новостей, и он просто не мог не поделиться ими с лучшим собутыльником. За двенадцать часов до того, как Прошкин, заглумив себе на ночь голову исчезающими зажигалками и прочей ересью, стал во сне свидетелем самоубийства Малахитовой, та убилась по-настоящему — на трассе, поцеловавшись с «Икарусом». Померла главбухша от того, что внутри ей всё порвало и переломало, но выглядит она вполне ничего, и хоронить будут в открытом гробу. Прошкину было до лампочки, как именно похоронят госпожу Малахитову, тем более его на этот пикник уж точно не пригласят. Обменявшись с Евграфовым дежурными репликами «все там будем», он выпутался из пододеяльника и пошел умываться.

… Возле подъезда бормочущей толпой скучились соседи, а раздолбанная «пятерка» стояла здесь же, правыми колесами приминая под себя газон. Прошкин задержался послушать, о чем толкуют. Толковали о том, что не успела баба до того света добраться, а уж родня тут как тут, имущество делят. Сильно, видать, ее«любили». Правда, имущества у Малахитовой не много, хоть она и главбухша, но она, наверное, не всё в новую квартиру перевезла. Наслушавшись, Прошкин отбыл вкалывать в офис.

С электричеством там был полный порядок. Наступил вечер. Приехав с работы, Прошкин увидел, что к дому подогнали автобус; четверо мужиков, пыхтя и ругаясь, вытаскивали из заднего отсека обитый ситцем гроб. Крышку волокли отдельно. Тут же суетились какие-то люди — должно быть, родственники Малахитовой. Покойница лежала в гробу в темном брючном костюме, с чепцом на голове — из-под чепца выбились тускло-желтые волосы. Госпожа Малахитова почти не изменилась, и толстый слой румян, которыми главбухшу щедро наштукатурили в похоронной конторе, не то чтобы ее украшал — не портил. Едкий запах косметики медленно расползался по двору.

При жизни Малахитова пользовалась дешевыми духами. После смерти, когда от нее уже ничего не зависело, она получила дешевый ситцевый гроб, дешевую косметику и допотопный, при последнем издыхании, «Пазик» с табличкой«Ритуальный». Прошкин расшнуровывал в прихожей ботинки, когда в дверь постучали. Это мог быть только Евграфов; выяснилось, что газосварщик сегодня и вовсе не выходил на службу — двоюродная сестра Малахитовой попросила помочь вытащить из квартиры мебель. За услуги Евграфов с напарником получили по пятихатке и весь день с удовольствием пропивали «зарплату». Но и для Прошкина кое-что осталось — а то как же так, все помянули, ему тоже надо. Иначе не по-людски.

— А она из местных, оказывается, — рассказывал Евграфов, откупоривая бутылку «Столичной». Прошкин выставил на стол два граненых стакана и тарелку под малосольные огурцы. — Сеструха ее говорила, мол, родилась она в Рязанской области, а как замуж вышла, сюда прописалась. Сынок ее в детсадик наш ходил.

— Угу, — простуженным филином ухнул Прошкин.

— Я и не думал, что главбухши бедные такие. Фурнитуре этой сто лет в обед, спасибо хоть не развалилась, пока до фургона дотащили.

— Старьё мебель? — спросил Прошкин, думая о другом. О своей последней, во сне состоявшейся встрече с госпожой Малахитовой.

— Непонятно как-то. Она же главный бухгалтер была! Трудно себе денег накроить? Наверняка ведь она воровала!

— Воровала, — кивнул Прошкин. — Думаю, что да.

Внизу захлопали двери машин. Две иномарки отъехали от подъезда — «скорбящие» родственники не собирались до утра торчать подле усопшей.