Что может быть естественней, чем, расположившись у камина, в поздний час, в самом конце октября, когда за окном холод и ненастье, беседовать о привидениях?
Добавить в моё избранное
24 мин, 41 сек 10733
Вуд машинально заметил место, где окончилась погоня, и побрел назад. Лихорадочное возбуждение, которое он ощущал до сего момента, покинуло его.
Днем Джонатан выбрался на прогулку и направился туда, где видел в последний раз мистера Томпсона. Он внимательно осмотрел тротуар и даже присел на корточки, чтобы ничего не пропустить. Ему показалось, будто в щели что-то блеснуло. Вуд тронул доску, та подалась — и Джонатан увидел под ней две монеты, каждая по соверену. Зажав находку в кулаке, Вуд поспешил назад.
Дома он обдумал происшествие. По всему выходило, что ростовщик и после смерти не распрощался с привычным занятием — только на сей раз Джонатан Вуд невольно выступил кредитором, и Элиа Томпсон вернул ему солидный процент. Все это могло показаться сном или небылицей, но соверены были самые настоящие, в этом Вуд убедился.
Поразмыслив еще, Вуд совершил следующее. Он прибыл на кладбище, к склепу, достал соверены, полученные от духа, добавил к ним еще пару из своего кошелька и бросил монеты в яму у знакомого оконца. Деньги звякнули и исчезли в тени. Оглянувшись, Вуд торопливо двинулся восвояси.
Ночь он провел почти без сна, однако дух не явился. Вуд корил себя за безрассудство, но решил дать привидению еще немного времени — и не ошибся. Эли Томпсон наведался к нему через ночь и вновь поманил за собой. На этот раз призрак привел его к старому дому, указал на стену и пропал, по обыкновению не простившись. Не дожидаясь утра, Вуд ощупал кладку. Один кирпич шевельнулся, Джонатан сунул внутрь кисть и ничуть не удивился, обнаружив деньги. Соверенов было восемь.
Разгоряченный задором Вуд с трудом дождался дня, бросился на кладбище и отсыпал шестнадцать монет. Призрак, помедлив, вывел его ночью на берег реки и обозначил место под мостом, где Джонатан поутру выкопал горшок с тридцатью шестью соверенами.
Вуд засел за подсчеты. Он получил в наследство сто шестьдесят пять фунтов, лишился одного, приобрел два — итого сто шестьдесят шесть. Отдал из них четыре, вернул восемь — в сумме сто семьдесят. Минус шестнадцать, плюс тридцать два — сто восемьдесят шесть. Вклады Джонатана Вуда приносили быстрый и верный доход.
Вуда поначалу немного смущало лишь то, что деньги никак не могли принадлежать самому мистеру Томпсону: не прятал же их ростовщик по всему городу при жизни. Однако никто из горожан не предъявлял Вуду претензий — и совесть его успокоилась.
Чтобы поместить в рост шестьдесят четыре фунта, Джонатан Вуд впервые воспользовался казначейскими билетами — и получил назад сто двадцать восемь в ценных бумагах из Подвального отделения банка Томпсона и Смерти, немного поработав киркой в заброшенном доме.
Привычно удвоив вклад, он доложил к ним еще сто двадцать восемь и принялся потирать руки. Элиа Томпсон не спешил с ответным ходом, но Джонатан не удивлялся — сумма была значительной. Наконец, ростовщик навестил клиента. На сей раз он не стал выбираться на улицу, а проплыл по коридору, указал на пол и сгинул.
Джонатан Вуд немного подождал, а потом разразился ругательствами: для последнего взноса он использовал все, что ему досталось от мистера Томпсона ранее, с учетом завещания, и теперь ростовщик рассчитался с ним пятьюстами фунтами — теми самыми накопленными пятьюстами фунтами, которые Вуд собственными руками спрятал у себя в тайнике под половицей.
Остается добавить лишь то, что после Джонатан Вуд настоял, чтобы кладбищенский сторож вторично распахнул перед ним дверь склепа. Своих денег он там не нашел, и это достойно удивления — как призрачный ростовщик сумел прибрать их к рукам? Еще большее недоумение может вызвать лишь другой вопрос: зачем они вообще понадобились привидению в мире, где в ходу совсем иные ценности?
— Прекрасная история! — воскликнул Роббинс. — Я так и слышу смех старого пройдохи.
И он ухмыльнулся.
Я невольно прислушался и обратил его внимание:
— Вот! Опять. Кто же все-таки есть в доме?
— Дворецкий, — хладнокровно ответил Роббинс. — Старый Джозеф. Что-то не так?
— Просто мне на миг показалось…
— Ерунда, — оборвал меня Роббинс. — Успокойся, у тебя разыгралось воображение, старина.
— И, между прочим, твоя очередь рассказать что-нибудь увлекательное, — заметил Паркер.
Размыслив, я предложил:
— Хотите узнать, как я сам впервые соприкоснулся с влиянием духа?
— Не думаю, что мы услышим что-нибудь новое, — усомнился Паркер.
— Мне еще не доводилось рассказывать вам об этом, — поджал я губы.
— Черт побери, лично я не прочь послушать, — заявил Роббинс. — Полагаю, что старина Джей не заставит нас скучать.
— Очень надеюсь, — проворчал Паркер. — И о чем же эта история?
Я провозгласил:
— Ее можно было бы назвать
Сэмюэль Йорк и Томас Хадсон когда-то были моими товарищами. Вы вряд ли слыхали о них от меня прежде, и тому есть причины.
Днем Джонатан выбрался на прогулку и направился туда, где видел в последний раз мистера Томпсона. Он внимательно осмотрел тротуар и даже присел на корточки, чтобы ничего не пропустить. Ему показалось, будто в щели что-то блеснуло. Вуд тронул доску, та подалась — и Джонатан увидел под ней две монеты, каждая по соверену. Зажав находку в кулаке, Вуд поспешил назад.
Дома он обдумал происшествие. По всему выходило, что ростовщик и после смерти не распрощался с привычным занятием — только на сей раз Джонатан Вуд невольно выступил кредитором, и Элиа Томпсон вернул ему солидный процент. Все это могло показаться сном или небылицей, но соверены были самые настоящие, в этом Вуд убедился.
Поразмыслив еще, Вуд совершил следующее. Он прибыл на кладбище, к склепу, достал соверены, полученные от духа, добавил к ним еще пару из своего кошелька и бросил монеты в яму у знакомого оконца. Деньги звякнули и исчезли в тени. Оглянувшись, Вуд торопливо двинулся восвояси.
Ночь он провел почти без сна, однако дух не явился. Вуд корил себя за безрассудство, но решил дать привидению еще немного времени — и не ошибся. Эли Томпсон наведался к нему через ночь и вновь поманил за собой. На этот раз призрак привел его к старому дому, указал на стену и пропал, по обыкновению не простившись. Не дожидаясь утра, Вуд ощупал кладку. Один кирпич шевельнулся, Джонатан сунул внутрь кисть и ничуть не удивился, обнаружив деньги. Соверенов было восемь.
Разгоряченный задором Вуд с трудом дождался дня, бросился на кладбище и отсыпал шестнадцать монет. Призрак, помедлив, вывел его ночью на берег реки и обозначил место под мостом, где Джонатан поутру выкопал горшок с тридцатью шестью соверенами.
Вуд засел за подсчеты. Он получил в наследство сто шестьдесят пять фунтов, лишился одного, приобрел два — итого сто шестьдесят шесть. Отдал из них четыре, вернул восемь — в сумме сто семьдесят. Минус шестнадцать, плюс тридцать два — сто восемьдесят шесть. Вклады Джонатана Вуда приносили быстрый и верный доход.
Вуда поначалу немного смущало лишь то, что деньги никак не могли принадлежать самому мистеру Томпсону: не прятал же их ростовщик по всему городу при жизни. Однако никто из горожан не предъявлял Вуду претензий — и совесть его успокоилась.
Чтобы поместить в рост шестьдесят четыре фунта, Джонатан Вуд впервые воспользовался казначейскими билетами — и получил назад сто двадцать восемь в ценных бумагах из Подвального отделения банка Томпсона и Смерти, немного поработав киркой в заброшенном доме.
Привычно удвоив вклад, он доложил к ним еще сто двадцать восемь и принялся потирать руки. Элиа Томпсон не спешил с ответным ходом, но Джонатан не удивлялся — сумма была значительной. Наконец, ростовщик навестил клиента. На сей раз он не стал выбираться на улицу, а проплыл по коридору, указал на пол и сгинул.
Джонатан Вуд немного подождал, а потом разразился ругательствами: для последнего взноса он использовал все, что ему досталось от мистера Томпсона ранее, с учетом завещания, и теперь ростовщик рассчитался с ним пятьюстами фунтами — теми самыми накопленными пятьюстами фунтами, которые Вуд собственными руками спрятал у себя в тайнике под половицей.
Остается добавить лишь то, что после Джонатан Вуд настоял, чтобы кладбищенский сторож вторично распахнул перед ним дверь склепа. Своих денег он там не нашел, и это достойно удивления — как призрачный ростовщик сумел прибрать их к рукам? Еще большее недоумение может вызвать лишь другой вопрос: зачем они вообще понадобились привидению в мире, где в ходу совсем иные ценности?
— Прекрасная история! — воскликнул Роббинс. — Я так и слышу смех старого пройдохи.
И он ухмыльнулся.
Я невольно прислушался и обратил его внимание:
— Вот! Опять. Кто же все-таки есть в доме?
— Дворецкий, — хладнокровно ответил Роббинс. — Старый Джозеф. Что-то не так?
— Просто мне на миг показалось…
— Ерунда, — оборвал меня Роббинс. — Успокойся, у тебя разыгралось воображение, старина.
— И, между прочим, твоя очередь рассказать что-нибудь увлекательное, — заметил Паркер.
Размыслив, я предложил:
— Хотите узнать, как я сам впервые соприкоснулся с влиянием духа?
— Не думаю, что мы услышим что-нибудь новое, — усомнился Паркер.
— Мне еще не доводилось рассказывать вам об этом, — поджал я губы.
— Черт побери, лично я не прочь послушать, — заявил Роббинс. — Полагаю, что старина Джей не заставит нас скучать.
— Очень надеюсь, — проворчал Паркер. — И о чем же эта история?
Я провозгласил:
— Ее можно было бы назвать
Сэмюэль Йорк и Томас Хадсон когда-то были моими товарищами. Вы вряд ли слыхали о них от меня прежде, и тому есть причины.
Страница 5 из 7
