Кокоша был беззастенчиво и откровенно пьян, и жена не пустила его домой. Дрогнув лицом, она захлопнула перед ним дверь. Кокоша только успел раззявить рот, чтоб улыбнуться сыну. Пухлощекий и розовый, как всегда, Димка сосредоточенно лупал пуговичными глазенками из-под материнской руки и молчал.
Добавить в моё избранное
18 мин, 24 сек 15361
Кокоша опасливо покосился на рогатого нечестивца — кого-то ему эта морда весьма живо напоминала, но кого? Перед глазами плыли радостные улыбки аплодирующих зрителей. Уголки кокошиного рта, жалко кривясь, съехали вниз.
Кокоша страдал. Страдал всерьез. И не от похмелья. Не от отсутствия денег, собутыльников, выпивки.
Впервые в жизни он страдал потому, что…
Черт, читающий мысли, удивленно глянул на Кокошу и вдруг, сделав упреждающий знак зрителям, звонко чихнул. Серое рыло обвесилось соплями. Рогатый непринужденно смахнул сопли хвостом оземь и вытер запачканную конечность о помост.
Кокоша плакал, сотрясаясь от рыданий и не понимая, откуда берутся еще слезы. Ему казалось: он так много выплакал уже, что вся влага в нем кончилась и теперь даже кожа на лице, на шеках усохла, натянулась как на барабане. Он так устал от сожалений, что прямо на глазах тощал и превращался в мумию.
— Итак, — нахмурясь, сказал черт Кокоше, — ты, я вижу, весьма серьезно сожалеешь. Что ж, повеселил ты нас всех и порадовал от души. Так и быть — отпустим тебя! Хотя… Я думаю, ты еще не обо всем пожалел. Не полностью. А? А ты об этом что думаешь, сынок? Скажи-ка нам!
Черт повернулся левым боком к Кокоше и оказалось, что там, за ним, спрятавшись под мохнатой лапой, стоит Димка, сынуля, любимец Кокошин — такой, как всегда, тихий, пухленький, с круглыми глазами-пуговками, розовощекий. Серьезный. Сердце Кокошино дрогнуло.
— Так что, отпустим его, как считаешь, сынок? Не будем больше твоего папку мучить? — глумливо заискивая, справился черт у Димки, одновременно взгревая ударом кнута голую Кокошину спину.
— Сынуля! — взвыл Кокоша и залился слезами от боли. — Сынулечка…
Спазм скрутил его, и желудок чуть не вывернулся наизнанку, но хуже всего было почему-то голове — там, за черепной коробкой, разливался всепоглощающий кладбищенский холод от одной пугающей мысли.
— Сынуля-а-а-а-а! — зарыдал Кокоша, заревел раненым быком, чувствуя, как ледяная хватка стискивает сердце: Димка, Димка. Ведь он родился немым. По его, Кокошиной окаянности, сынуля Димка никому ничего сказать не сможет. Никогда. Эх, горе-то!
— Да, — сказал Димка, глядя без улыбки в глаза черту. — Отпусти. Я не хочу, чтоб он о чем-нибудь когда-нибудь еще жалел. Он уже достаточно наказан.
— Вот какой добрый мальчик! — умилился черт.
Кокоша, смаргивая слезы, с благодарностью и умилением смотрел на сына. «Молодец. Не подвел сынок Димка! Заговорил все-таки. Хоть тут, хоть в Альтернативной Галактике. Искупил я, получается, свой грех. Теперь уж все путем будет.»
— Отличный вариант, отличный! — закричал черт. — Одобряю. Ну, что ж, грешная душа… Кончились, значит, твои сожаления. Давай-ка сюда билетик!
Смятый клочок появился в лапах у рогатого. Он расправил его на своей коленке, вынул из-за уха гусиное перо и, царапнув Кокошину ягодицу ногтем, наполнил стержень пера кровью обессилевшей от мучительных сожалений жертвы.
— Вот давай, тут подписывай. Теперь это твой билет на тот свет! Ты, гляди, живи теперь так, чтоб ни о чем больше не сожалеть. Как сынуля сказал, чтоб так и было. Уразумел? И пить не смей. А то сам знаешь, как это бывает — сегодня выпил, назавтра плачешься от похмелья…
Кокоша расписался, и черт, добродушно воркуя, выдал ему обратно его одежку, поднял с кушетки и, подождав, пока Кокоша оденется, поддал сзади пинка со словами:
— Проваливай, того-этого, к чертям!
Все завертелось перед глазами измочаленного Кокоши — балаган, черт, зрители, родители и жена, Вадик Меднов в галстуке, какие-то синюшные рыла с хоботами и слезящимися глазами…
«Неужели так и отпустим?» — шептали из темноты. — Да ведь он уже ни о чем не жалеет. Это скучно!«— капризничал кто-то.»
«Вот уж пустяки. Ниче-ниче, не обеднеет Альтернативная Галактика. Выпускай!»
Кокоша уже и не пытался осмысливать происходящее. Он просто лупил глаза в пространство вокруг. Последнее, что ему запомнилось, был ухмыляющийся Инквизитор в кожаном фартуке — он проверил наличие у Кокоши выходного билета, подписанного кровью.
— Главное, гражданин Кокорин, билет не теряй. Это ведь твой знак очищения. А то, ежли что… — наклонив крутую бычью шею, Инквизитор широко взмахнул рукою, указывая на разложенный неподалеку пыточный арсенал. — Вот!
На выходе пришлось еще раз показать билет курносому до безобразия служителю аттракциона. Клятвенно заверяя мужика в капитанке, что пить он теперь даже в рот не возьмет, а жалеть ему больше абсолютно уже не о чем, Кокоша вывалился из балагана на холодную от ночной росы траву.
— Алкоголь — это зло, — почти искренне прошептал Кокоша и от великого потрясения мозг его отключился.
Воскрес Кокоша обратно к жизни все в том же городском парке, у трехстволой ветлы.
Он лежал на сырой траве посреди опустелой полянки, справа сквозь гущу листьев в кроне пробивался желтый свет фонаря.
Кокоша страдал. Страдал всерьез. И не от похмелья. Не от отсутствия денег, собутыльников, выпивки.
Впервые в жизни он страдал потому, что…
Черт, читающий мысли, удивленно глянул на Кокошу и вдруг, сделав упреждающий знак зрителям, звонко чихнул. Серое рыло обвесилось соплями. Рогатый непринужденно смахнул сопли хвостом оземь и вытер запачканную конечность о помост.
Кокоша плакал, сотрясаясь от рыданий и не понимая, откуда берутся еще слезы. Ему казалось: он так много выплакал уже, что вся влага в нем кончилась и теперь даже кожа на лице, на шеках усохла, натянулась как на барабане. Он так устал от сожалений, что прямо на глазах тощал и превращался в мумию.
— Итак, — нахмурясь, сказал черт Кокоше, — ты, я вижу, весьма серьезно сожалеешь. Что ж, повеселил ты нас всех и порадовал от души. Так и быть — отпустим тебя! Хотя… Я думаю, ты еще не обо всем пожалел. Не полностью. А? А ты об этом что думаешь, сынок? Скажи-ка нам!
Черт повернулся левым боком к Кокоше и оказалось, что там, за ним, спрятавшись под мохнатой лапой, стоит Димка, сынуля, любимец Кокошин — такой, как всегда, тихий, пухленький, с круглыми глазами-пуговками, розовощекий. Серьезный. Сердце Кокошино дрогнуло.
— Так что, отпустим его, как считаешь, сынок? Не будем больше твоего папку мучить? — глумливо заискивая, справился черт у Димки, одновременно взгревая ударом кнута голую Кокошину спину.
— Сынуля! — взвыл Кокоша и залился слезами от боли. — Сынулечка…
Спазм скрутил его, и желудок чуть не вывернулся наизнанку, но хуже всего было почему-то голове — там, за черепной коробкой, разливался всепоглощающий кладбищенский холод от одной пугающей мысли.
— Сынуля-а-а-а-а! — зарыдал Кокоша, заревел раненым быком, чувствуя, как ледяная хватка стискивает сердце: Димка, Димка. Ведь он родился немым. По его, Кокошиной окаянности, сынуля Димка никому ничего сказать не сможет. Никогда. Эх, горе-то!
— Да, — сказал Димка, глядя без улыбки в глаза черту. — Отпусти. Я не хочу, чтоб он о чем-нибудь когда-нибудь еще жалел. Он уже достаточно наказан.
— Вот какой добрый мальчик! — умилился черт.
Кокоша, смаргивая слезы, с благодарностью и умилением смотрел на сына. «Молодец. Не подвел сынок Димка! Заговорил все-таки. Хоть тут, хоть в Альтернативной Галактике. Искупил я, получается, свой грех. Теперь уж все путем будет.»
— Отличный вариант, отличный! — закричал черт. — Одобряю. Ну, что ж, грешная душа… Кончились, значит, твои сожаления. Давай-ка сюда билетик!
Смятый клочок появился в лапах у рогатого. Он расправил его на своей коленке, вынул из-за уха гусиное перо и, царапнув Кокошину ягодицу ногтем, наполнил стержень пера кровью обессилевшей от мучительных сожалений жертвы.
— Вот давай, тут подписывай. Теперь это твой билет на тот свет! Ты, гляди, живи теперь так, чтоб ни о чем больше не сожалеть. Как сынуля сказал, чтоб так и было. Уразумел? И пить не смей. А то сам знаешь, как это бывает — сегодня выпил, назавтра плачешься от похмелья…
Кокоша расписался, и черт, добродушно воркуя, выдал ему обратно его одежку, поднял с кушетки и, подождав, пока Кокоша оденется, поддал сзади пинка со словами:
— Проваливай, того-этого, к чертям!
Все завертелось перед глазами измочаленного Кокоши — балаган, черт, зрители, родители и жена, Вадик Меднов в галстуке, какие-то синюшные рыла с хоботами и слезящимися глазами…
«Неужели так и отпустим?» — шептали из темноты. — Да ведь он уже ни о чем не жалеет. Это скучно!«— капризничал кто-то.»
«Вот уж пустяки. Ниче-ниче, не обеднеет Альтернативная Галактика. Выпускай!»
Кокоша уже и не пытался осмысливать происходящее. Он просто лупил глаза в пространство вокруг. Последнее, что ему запомнилось, был ухмыляющийся Инквизитор в кожаном фартуке — он проверил наличие у Кокоши выходного билета, подписанного кровью.
— Главное, гражданин Кокорин, билет не теряй. Это ведь твой знак очищения. А то, ежли что… — наклонив крутую бычью шею, Инквизитор широко взмахнул рукою, указывая на разложенный неподалеку пыточный арсенал. — Вот!
На выходе пришлось еще раз показать билет курносому до безобразия служителю аттракциона. Клятвенно заверяя мужика в капитанке, что пить он теперь даже в рот не возьмет, а жалеть ему больше абсолютно уже не о чем, Кокоша вывалился из балагана на холодную от ночной росы траву.
— Алкоголь — это зло, — почти искренне прошептал Кокоша и от великого потрясения мозг его отключился.
Воскрес Кокоша обратно к жизни все в том же городском парке, у трехстволой ветлы.
Он лежал на сырой траве посреди опустелой полянки, справа сквозь гущу листьев в кроне пробивался желтый свет фонаря.
Страница 5 из 6
