Метрополь

Новая терминология, слегка напоминающая о культовом рассказе тысяча девятьсот пятидесятого года, опубликованном в России примерно через два десятка лет. Нет, никакие поезда не думали пропадать в межпространственных червоточинах: останки до сих пор то и дело находили под задымлёнными обломками Увража.

Снова всё запуталось. Увраж, то есть роскошная книга с картинками, вместо логичного Оврага: то и другое неучи слили у древнего писателя Гончарова. Имя огромного разлома, что одномоментно случился двадцать второго июня две тысячи энного года, в самый длинный день в году и на Земле, и обрушил своды на всех линиях подземной железной дороги: и кольцевых, и хордовых, и радиальных, как открытых, так и глубокого залегания. Тросы надземки от сотрясения тоже лопнули — но здания и высотные опоры с какой-то стати пощадило. Похожее наблюдалось во всех мегаполисах планеты: слишком уж бескомпромиссно её разрыли, а ведь не в одной старой Москве были подземные ходы и разливы рек, подобные морям, но заключённые в парапет или трубу. Чванный Петрополь, бывший Санкт-Петербург, морская волна исправно подмывала каждую весну, отчего раньше закрывались целые линии. Теперь — вообще вся подземка.

«Питер хорош, но и Москва не лучше. Москва — Питер, вот и нос вытер,» — учила прабабушка старой прибаутке, изображая тыльной стороной ладони идеально прямую железную дорогу. И в самом деле, подумала Мэй: всем скептикам нос утёрли, а сотворили-таки город-уникум.

Цокали девичьи каблучки по многоэтажной разветвлённой эстакаде, летящей над сухими и полными солоноватой воды руслами. Хрипло гудели, пробираясь мимо, экипажи — мало кто осмеливался покинуть пыхтящий короб на дутых колёсах, сбоку которого шла кобыла-помощница в гибриде шор и противоугарного устройства. Робея, скользили нечастые пешеходы, в своих громоздких «нарыльниках» и прорезиненных плащах похожие на плод мозговой горячки. Тяжко вздыхала каменноугольным паром мультисоборная Среднерусская Венеция, в которую обратился Метрополь, город, позаимствовавший от старой столицы одну-единственную букву, от новой — пафос финального аффикса. Однако метро довлело над всей абракадаброй формообразования.

«Я слишком люблю фонему» ф«, это не к добру, — подумала Мэйди, в просторечии Мария. — Хотя да: с учётом строения зубов — очень легка в произношении».

Тот же звук речи обнаруживался в слове «фольклор». Погибшая подземка поднималась кверху пузырями новой мифологии.

Первый флюк. (Новое жаргонное словцо.) Обыватель считал, что попытки выдрать из сцепки и поднять наверх какой-нибудь не совсем покалеченный вагон не удавались по причинам метафизического толка. Та мешанина гнилого железа с тухлым мясом, которую поспешно убирали с глаз долой, возникала-де на середине пути от дна до кромки Увража, где было некое «временное лезвие». А пока вагон оставался внизу, под слоем золотистой дымки, всё было нормально, сидел народ, газетки почитывал.

«Курить не надо было», — Мэйди покачала изящно стриженной головкой и прибавила шагу. Капюшон пелерины слегка отдувало от лица встречным ветром, перепонка с фильтрами прижалась к горлу — даже приятно.

Другой расхожей байкой было как раз то, что Иисус покарал человечество за потребление наркоты плюс табакокурение — и продолжил карать за возврат в каменноугольный, торфяной и древесный век. Оттого и солнца не видно за прозеленью облаков, и туман в глазах и мозгах, и прочие неудобства, из-за которых Москву нынче впору называть Старой Дымокурней в параллель со Старым Дымокуром — Эдинбургом. Оттого и начали являться в город Посланцы. (Финишное словцо выговаривалось людьми с чувственным придыханием.) Дабы исправить путь и направить людей. (А это — с известным пафосом.) В пасмурную погоду — а когда погода здесь иная? — на эстакаде Крымского моста часто видят спаренные вагоны, один из них ходовой: когда туман чуть развеивается, заметны морозные узоры на стёклах, пальмы там всякие и павлины. А как это может быть, если внутри не топят и не дышат?

«И в особенности как, если там нет рельсов?» — посмеялась внутри себя Мэйди.

Она вздёрнула голову, словно пристяжная пароконочная лошадка, и привычно оттянула лицевую часть маски вперёд и вверх. Судорожно вобрала в себя воздух. Здесь должен был начаться Андреевский мост: река давно ушла отсюда из-за Увража, но плотный «хлорпикриновый» туман оставался.

Никто уже не помнил времён, когда по полотну шла железная дорога: мост ремонтировали и переносили с места на место, меняли название, облицовку быков и покрытие полотна.

Но сейчас рельсы начинались прямо у ног девушки.

Похожие на пароконку или паротрамвай — сплошной глянцевитый булыжник внутри и снаружи.

Тянулись метра на три — не так мало — и снова ныряли в зеленовато-янтарную зыбь.

«Вот и оно. Я пойду? Пойду, куда деваться. Свернёшь в сторону или назад — глядишь, погонятся. Мне туда надо? Получается, надо».