Случилось это ночью на Иванов день. Над Игуменкой нашей как громом ударило, а потом в небе зарево пошло, и в землю стали молнии бить.
Добавить в моё избранное
20 мин, 27 сек 4061
А на ярмарке народу-то, народу, шум, гам, пыль столбом. Кругом коробейники стоят, всякой всячиной торгуют — тут и шелковые ленты, и картинки цветные с левияфанами, и леденчики сахарные, и пряники расписные. Детишки все на каруселях катаются, смеются, а у взрослых свои забавы.
Мы с Антохой по прянику купили, посмотрели шарманщика с ученой обезьяной, потом попугая, что счастливые билетики клювом таскал, потом мужика разрисованного, потом «волшебный ящик», в нем окошечко специальное проделано, заглядываешь — а там картинки со срамными девками. Смех. Мы с Антохой возле того ящика толчемся, от окошечка друг друга отпихиваем, и тут слышим — Нелюдь! Нелюдь!«.»
Переглянулись мы — и скорее туда, где про нелюдя говорят. И что ж мы видим? Посреди ярмарки прилавок поставлен, над ним пестрое полотно натянуто, а за прилавком — седенький, тот самый, что после пожара к нам в Игуменку с судебным приезжал. Сидит в своих очечках и сюртуке с хвостами, да сбитень с баранками попивает. А перед ним закупоренная банка стоит, в ней что-то прозрачное налито, то ли вода, то ли спиритус, а в прозрачном наш нелюдь плавает. Точь-в-точь такой, каким мы его тогда в яме нашли: с пол-аршина ростом, тулово склизкое, глаза рачьи, лапы паучьи, и ухмыляется. А вокруг люди стоят, дивятся, да седенькому на прилавок денежку бросают.
Перекрестились мы с Антохой да пошли оттуда потихоньку. Хомуты на телегу погрузили, кобылешку напоили, и домой в Игуменку поехали.
Нам-то что, наше дело маленькое, а седенькому, наверное, виднее, как с нелюдем поступить.
Мы с Антохой по прянику купили, посмотрели шарманщика с ученой обезьяной, потом попугая, что счастливые билетики клювом таскал, потом мужика разрисованного, потом «волшебный ящик», в нем окошечко специальное проделано, заглядываешь — а там картинки со срамными девками. Смех. Мы с Антохой возле того ящика толчемся, от окошечка друг друга отпихиваем, и тут слышим — Нелюдь! Нелюдь!«.»
Переглянулись мы — и скорее туда, где про нелюдя говорят. И что ж мы видим? Посреди ярмарки прилавок поставлен, над ним пестрое полотно натянуто, а за прилавком — седенький, тот самый, что после пожара к нам в Игуменку с судебным приезжал. Сидит в своих очечках и сюртуке с хвостами, да сбитень с баранками попивает. А перед ним закупоренная банка стоит, в ней что-то прозрачное налито, то ли вода, то ли спиритус, а в прозрачном наш нелюдь плавает. Точь-в-точь такой, каким мы его тогда в яме нашли: с пол-аршина ростом, тулово склизкое, глаза рачьи, лапы паучьи, и ухмыляется. А вокруг люди стоят, дивятся, да седенькому на прилавок денежку бросают.
Перекрестились мы с Антохой да пошли оттуда потихоньку. Хомуты на телегу погрузили, кобылешку напоили, и домой в Игуменку поехали.
Нам-то что, наше дело маленькое, а седенькому, наверное, виднее, как с нелюдем поступить.
Страница 6 из 6
