Нелюдь

И с ними третий еще — седенький такой, в очечках, в сюртуке черном с хвостами и с чемоданчиком. И смердит от него, как от аптекаря, будто всю свою жизнь яды смешивал.

Долго они по сгоревшей усадьбе шарили, да наших мужиков и баб трясли, расспрашивали. Подозревали поджог и смертоубийство. Про нелюдя они, конечно, не поверили, да и как докажешь? Если б мы могли хотя б тушу обугленную показать, да и того не было. Туша та под солнышком до полудня пролежала и в пыль рассыпалась.

Судебный с доктором еще денек по Игуменке пошарили, и составили заключение: самоубийство. Барина, говорят, в его кабинете нашли. Тело обгорело сильно, а в руке револьвер был зажат, и башка навылет прострелена. Он, стало быть, сам себе пулю в лоб пустил, а когда падал, подсвечник опрокинул, оттуда и пожар. Самоубийство совершено было в приступе умопомешательства, вызванного тоской душевной по почившей Софье Ружанской. Погром в фамильном склепе Ружанских тоже барин учинил, опять-таки в припадке буйства.

А седенький тот сумасшествие барина подтвердил. Они будто бы с Семеном Ружанским уже давно знакомство водили, «по букинистическим вопросам», и в последнее время начал он в барине признаки умопомешательства замечать.

На том они разбирательство свое закончили и обратно в город убрались.

С той поры нелюди в Игуменке больше не показывались. А сгоревшая усадьба так и осталась на холме стоять. Сад вокруг нее выгорел, а каменные беседки да статуи уцелели, только черными сделались. И каждый раз, когда мимо черного этого холма пассажирский проходил, машинист замедлял ход и сигнал давал, а пассажиры к окнам так и приклеивались, на страх этот Божий посмотреть.

Врач наш земский Федор Матвеевич тоже вскорости помер. Он ведь всю свою жизнь трезвенником был, а тут начал глушить горькую, да так, что совсем с круга сошел. Больничку свою забросил, болящих не принимал, все взаперти сидел и пил не просыхая.

До конца лета пил, а под осень возле Игуменки под паровоз кинулся. Машинист-то его издали заприметил, сигналил ему, сигналил, а он будто и не слышал, стоял на рельсах и на сгоревшую усадьбу смотрел. А потом паровоз на него налетел. Распластало как куренка, прости Господи. Машинист по тормозам дал, но машину сходу не остановишь, так что его еще с полверсты по рельсам волоком протащило.

Из города снова судебный с жандармами приперся, и велел мужикам нашим вдоль путей «останки» собрать. Там я и сплоховал. Стошнило. Я ведь в жизни крови не боялся, мы с братом под каждое Рождество кабанчика разделываем, и ни разу меня не замутило, а тут не выдержал. Человек все-таки.

Вот староста наш покрепче будет. Он же в государевом войске служил, на турецких полях бывал, а там людей и не так распластывало.

Так вот староста наш, прежде чем судебный из города приехал, самолично доктора обсмотрел да из кармана его записочку вынул. Сам я ту записочку не читал, неграмотный. Староста ее прочел, а опосля нам пересказал.

В той записочке каялся доктор, что согрешил страшно. Поддавшись на уговоры и подкуп, составил он фальшивое заключение о смерти Софьи Ружанской. На самом деле страдала она не расширением сердца, но неизвестной науке болезнью, от которой все тело чернеет и подвергается пугающим видоизменениям. И кроме того, пациента поражает зловредная мозговая горячка, вызывающая приступы буйства. В припадке горячки барыня совершила нападение на Семена Ружанского, мужа своего, и тот, обороняясь, ударил ее бронзовым подсвечником, что и стало причиною смерти.

Однако ж убийство было непредумышленным, и, стало быть, на Семене Ружанском греха никакого нет. А вот он, Карпович Федор Матвеевич, совершил преступленье против всего рода человеческого, сокрыв от науки неведомую болезнь, которая, несомненно, является заразной. По всем признакам, мозговая горячка перекинулась и на барина, отсюда и пожар, и самоубийство, и прочие непотребства.

Посему считает он себя не в праве ни практиковать медицину, ни ходить по этой земле, и призывает всю ученую общественность тела покойных Семена и Софьи Ружанских из склепа извлечь и подвергнуть тщательному изучению, дабы распространения страшной болезни не допустить.

Ну и так далее.

Записочку ту староста судебному так и не отдал, ну и мы смолчали, даже батюшке ничего не сказали. Все мы, игуменские, только одного и хотели — скорее эту историю с нелюдем позабыть.

День за днем — и год миновал. Зимою в барской усадьбе стены обвалились, а по весне все крапивой да снытью поросло. На месте сгоревшего сада молодая поросль поднялась. Как с околицы глянешь — так и не верится, что там когда-то барский дом стоял.

А под Иванов день снарядила нас бабка в Изяславск за хомутами. Взяли мы с Антохой, братом моим, телегу, кобылешкой запрягли да поехали.

Приезжаем — а в Изяславске ярмарка идет. Ну, мы поскорее за хомуты рассчитались и пошли ту ярмарку смотреть.