Нелюдь

Да не просто завалил — всю глотку до самой кости ей выгрыз, и брюхо напрочь выел, даже кишок не оставил, и тулово когтями порвал, так что с ребер клочья свисали.

Уж так плакала старостиха над коровкой своей, так плакала, а мужики хмурились. Это ж дураку понятно — ни рысь, ни волк, ни медведь такого сотворить не могли. Не иначе как волколак к нам в деревню повадился.

Сняли мы двустволки со стен, колья навострили, топоры наточили — собрались дать волколаку бой. Как солнышко зашло, спустили мы всех собак с цепи, а сами за деревню вышли да лицом к лесу залегли. Волколак-то наверняка со стороны леса шел.

Сидим мы, значит, ждем, уж месяц в небе показался, а волколака все нет и нет. И тут слышим — в деревне собаки развылись и разбрехались, а в хлевах скотина заревела. Перехитрил нас волколак, стороною обошел. Мы разом с места сорвались и назад в деревню помчались. Прибегаем — а там уж затихло все, и собаки, все как одна, с выгрызенными глотками и выеденными животами валяются.

Бабы нашенские в тут ночь спать не ложились, все в избах сидели и в окна глядели, да только ни одна волколака не приметила. Только бабка наша говорила, будто через деревню что-то черное пронеслось и к перелеску побежало. Туда, где кладбище.

На другой день пошли мы к батюшке нашему с поклоном, уж просили его, молили — пусть молебен какой отслужит, или Игуменку освятит, чтоб волколака того отвадить. Батюшка нас выслушал да как заругался, как руками замахал. «Вздор, — кричит, — мракобесие! Волколаков в природе не существует, а собак ваших медведь задрал. Вот его и ищите». Хотели мы ему разъяснить, что в лесах наших медведей отродясь не водилось, да он и слушать не стал. Выгнал всех вон.

Что ж, делать нечего, придется нам с волколаком своими силами биться.

Как ночь настала, мы спать не ложились, все по домам сидим, кто с топором, кто с двустволкой. Волколака поджидаем. Уж на небе звезды высыпали, и месяц взошел, и тут страшный крик прошел по деревне. Вдова Андросиха из хаты выбежала, волосы на себе рвет и вопит как оглашенная: «Спасайте! Спасайте!».

Ну, мы сразу на улицу. И вот тут-то мы волколака и узрели. Здоровый такой, черный, склизкий, как угорь, бежит на трех паучьих лапах, а в четвертой сынишку Андросихи держит. И резво так бежит, по колдобинам скачет, через плетни одним прыжком перемахивает.

А Семка Колтун в волколака пальцем ткнул и говорит: «Да это ж нелюдь! Ей-богу, нелюдь. Тот самый!».

Тот, да не тот. Которого мы на Иванов день в яме нашли, махонький был, с пол-аршина всего. А этот — здоровый, в рост человека. Или это он на барских квасцах так вымахал?

Запалили мы паклю да следом за нелюдем побежали. Староста наш кричит: «Мужики, на два отряда разделяйся! В загон его, в загон!». Так и сделали. У самой околицы догнали мы нелюдя и в клещи взяли. Нелюдь к плетню прижался, рычит, огрызается, а мальца Андросихи у себя под брюхом держит, не выпускает. Подошли мы к нелюдю поближе, паклей его осветили. Смотрим — мать честная, да это ж барыня! Покойная Софья Ружанская. Точнее сказать, лицо как у барыни, а лапы и тулово как у нелюдя.

Мы давай нежить эту кольями бить, и горящей паклей в нее тыкать. Из ружей палить нам староста запретил, чтоб, значит, в мальца не попасть. Нежить все рычала да скалилась, а потом сынишку Андросихи выпустила и побежала назад в деревню, а мы за ней.

Загнали мы ее в баню, дверь завалили, а сруб дегтем обмазали, паклей обложили да и подожгли. Уж как она там выла, стонала, по горящему срубу металась, в стены билась, в двери скребла. А потом затихла. Сгорела банька дотла, и нежить вместе с ней.

А мальца Андросихи мы с трех ведер окатили, он и оклемался, задышал. Живой остался.

Под утро, когда на пожарище уголья остыли, пошли мы посмотреть, что с нежитью стало. Осталась от нежити одна туша обгорелая, лежала она посреди праха, ребрами светя да лапы свои паучьи к небу задравши. Ничего человеческого в ней не было. Нелюдь он и есть нелюдь.

А вскорости барин наш в Игуменку приехал. Прознал, видать, откуда-то, что в деревне стряслось. Приехал в пролетке, сивой кобылкой запряженной, да только кобылкой барин сам уже правил. Извозчик-то его сбежал давно.

Взошел барин на пепелище, шапку с головы снял и на тушу обугленную посмотрел. А после, ни слова не сказавши, в пролетку сел и назад в имение уехал.

После того случая батюшка наш Игуменку таки освятил, и кладбище, а в особенности — склеп Ружанских. Там ведь страх что творилось. Гробы все были вдребезги разбиты, кости из них повываливались и вперемешку на полу лежали. Один лишь гроб барыни целехонький стоял, вот только крышка с него была сброшена, и пустой он был.

А барская усадьба сгорела в ту же ночь.

Из города жандармов понаехало, а с ними судебный следователь и доктор — не наш земский, а какой-то важный, аж из Питера.