Нелюдь

Рассказывает Маврушка, а сама трясется, трясется, как в лихоманке. Да мы и сами напугались, дело-то нешуточное. Стали рядиться, как поступить, может в город бежать, начальству доложить? А бабка наша головой покачала и говорит: «К начальству пойдешь — потом сам же виноватый окажешься. Не наше это дело. Баре кашу с нелюдем заварили, пусть сами и расхлебывают».

На том и порешили. Успокоили мы Маврушку, как могли, да к старосте отвели. Изба у нас махонькая, гостя некуда положить: на полатях Антоха, брат мой, с женкою спят, на печи бабка, да еще малышня по лавкам. А у старосты дом побольше нашего будет.

Старостиха, добрая баба, Маврушку в дерюжку закутала да в горницу повела. А мы, перекрестясь, стали утра дожидаться.

Наутро, чуть день забрезжился, слышим — у дома коляска остановилась, и в сенцах постучали. Бабка с печи: «Памва, поди открой». Отпираю дверь — а на пороге Карпович Федор Матвеевич, наш земский врач. Докторов у нас в деревне не особо жаловали, но этот был ничего, толковый. Шли к нему люди, кто с чирьем, кто с золотухой, а он не орет, не ругается, как другие, а выслушает с уважением, посмотрит, пургенцом попользует. Толковый, в общем. Бабка говорит, это от того, что он молодой еще, а как с десяток годков в больничке отработает, тоже орать начнет.

Стоит он, значит, на пороге, а сам белый весь, глаза вытаращены, чемоданчик свой обеими руками к груди прижимает, а руки-то трясутся.

«Здорово, — говорит, — как там тебя»…

«Памва».

«Памва… Павел, что ли? Скажи-ка, а первач у вас имеется?».

Я ему: «Ну это как сказать. Может, и имеется».

А он мне: «Так неси, если имеется. Я рассчитаюсь», — и ассигнацию мне в руку сует.

Земский врач наш, к слову, непьющий был. То есть, совсем непьющий. Люди у нас в Игуменке небогатые, и с доктором все больше натурой расплачивались. Кто сала кусок привезет, кто яиц десяток, то колбаску домашнюю, а кто и бражки жбан. Доктор все брал, не брезговал, только от бражки отказывался. «Я, дескать, придерживаюсь трезвеннического образа жизни, и вам то же самое рекомендую». Прямо так и говорил.

А тут, смотри ты, первач ему понадобился. С чего это вдруг? Глянул я на него, вижу — человеку совсем худо. Ну и не стал я его расспрашивать, пошел в клеть, принес бутыль, тряпицей заткнутую.

Доктор бутыль ту откупорил и давай глушить из горла, как заправский пьяница. В сильном, видать, расстройстве чувств был трезвенник наш.

Стоит он так, из горла глушит, а я его и спрашиваю: «Вы никак из усадьбы едете?». Он кивнул, от бутыли не отрываясь. А я ему снова: «А это правда, что барин барыню канделяброй насмерть зашиб?».

Доктор аж закашлялся, и головой затряс: «Нет! Нет, вздор! Никакого смертоубийства не было. Софья Ружанская скончалась от расширения сердца».

Ну, от расширения, значит от расширения. Доктору все-таки виднее.

Помог я доктору в коляску взгромоздиться, а то он с непривычки еле на ногах стоял, сунул ему в одну руку чемоданчик, в другую початую бутыль, извозчик лошадку стегнул, и укатили они.

А Маврушка в тот же день расчет взяла и в город сбежала. Не могла больше в усадьбе оставаться.

Похоронили Софью Ружанскую на сельском кладбище за перелеском. Там у Ружанских собственный склеп имелся, а над склепом башенка из красного кирпича поставлена, и оконце с цветными стеклами. Красиво.

Отнесли туда барыню в закрытом гробу и в склепе оставили, батюшка заупокойную отслужил, а барин велел всем бабам нашенским по рублю раздать, а мужикам по чарке налить. Так и помянули барыню.

По Игуменке долго еще разговоры ходили — что ж там на самом деле было, соврала Маврушка или нет, убил хозяин барыню или она сама померла. А староста наш, поразмыслив, сказал: «Коли б было смертоубийство, приехали б жандармы из города и барина бы в острог забрали. Стало быть, барыня сама от расширенья сердца померла, как доктор сказал, а Маврушке с недосыпу привиделось. И неча тут сплетни разводить».

Может и так. Да только после смерти супружницы барин сам не свой сделался. Господ в усадьбу к себе больше не звал, танцев с граммофоном не устраивал, да из дому почти не выходил. А потом стала от него прислуга разбегаться. Поговаривали, будто барин умом тронулся, целыми днями сидит в своем кабинете за столом, перед ним клетка с нелюдем, а на столе книжки горой навалены. И барин все книжки те листает, листает, потом из-за стола вскакивает и начинает на полу круги рисовать. Потом в середину круга клетку с нелюдем поставит, книжку раскроет и принимается оттуда заговоры читать, да только все без толку. Осерчает барин, книжку себе под ноги швырнет и начинает на нелюдя кричать: «Да исчезни же ты! Исчезни!». А нелюдь, гад такой, не исчезает, сидит себе, ухмыляется и на языке своем басурманском бормочет.

Как минул яблочный Спас, пришла в Игуменку напасть. Началось с того, что старостихину корову зверь завалил.