Случилось это ночью на Иванов день. Над Игуменкой нашей как громом ударило, а потом в небе зарево пошло, и в землю стали молнии бить.
Добавить в моё избранное
20 мин, 27 сек 4057
«Ох, — говорит, — бабоньки, там сейчас такое деется, что лучше б мне этого не видеть, и не слышать, и не знать».
Наших это, ясное дело, только раззадорило, пуще прежнего стали допытываться, что там да к чему. Поняла Маврушка, что из деревни ее не выпустят, покамест не расскажет всего, да и сдалась. Все выложила как на духу.
Нелюдь-то, оказывается, так в барском доме и живет. Барин его у себя в кабинете держит, в клетке, аки птицу заморскую. И к нему теперь со всей округи баре съезжаются, на нелюдя поглядеть. Да не просто поглядеть, а еще и по душам с ним побеседовать. Баре его «горакулом» зовут. Маврушка как-то у барыни спросила, что значит«горакул», та и разъяснила — не «горакул», а оракул. Это вроде пророка. Будущее он предсказывает, и ни разу еще не соврал.
И так, бывает, съедутся баре, у хозяина в кабинете соберутся, папиросы раскурят и начинают с «горакулом» беседовать — только успевай им вина подносить. Один интересуется, которая лошадь на скачках выиграет. Другой спрашивает, рассчитаются ли с ним должники, или сразу в острог их тащить. Третий — продавать ему свою стекольную фабрику или не продавать. Четвертый… Да мало ли вопросов у господ. Так, бывает, до самого утра сидят, и каждого нелюдь уважит, каждому ответит. И говорит с ними нелюдь языком человеческим. О как. Мы ж когда его в яме нашли, он только хрипел, как удавленник, да бормотал по-басурмански, а теперь, смотри ты, по-нашему говорить научился.
А барин глядит на них, посмеивается, и все им книжицу одну показывает — он, дескать, по этой книжице нелюдя с того света призвал, и нелюдь у него теперь оракулом служит. Вот грех-то!
Утром, как разъедутся баре восвояси, хозяин на клетку с нелюдем бахромчатое покрывало набрасывает, и нелюдь целый день под покрывалом сидит, тихо сидит, не буянит.
Маврушка этого «горакула» боялась до полусмерти. Раз убирала она в хозяйском кабинете, и тут сделалось ей не по себе. Оборачивается — а нелюдь-то клешню сквозь прутья просунул, краешек покрывала отогнул, на Маврушку глазами своими рачьими смотрит и ухмыляется. Она с испугу и сомлела. Уж ее и водой брызгали, и нюхательную соль под нос совали — насилу в чувство привели. А в хозяйский кабинет ее с той поры не пускали.
А барыня нелюдя любит, все квасцами его потчует. Наберет, бывало, полную миску квасцов, сядет у клетки да нелюдя с руки кормит. Страх.
Слушали мы Маврушку, дивились. А она, сказ свой закончив, корзинку взяла и говорит: «Уйду я от Ружанских, ей-богу, уйду. Сил моих нет на все это греховодство глядеть». Сказала и в усадьбу возвратилась. А мы, перекрестясь, по домам разошлись.
В ту же ночь прибежала Маврушка назад в Игуменку, да прямиком в наш двор. Хата-то наша с краю деревни стоит. Мы уж спали давно, и тут слышим — на дворе крики да причитания, и на пороге топочут, и в окна стучат. Мы с полатей скатились, за топоры взялись, думали, разбойники ломятся. Смотрим — да нет, не разбойники это, а Маврушка наша. Расхристанная вся, простоволосая, в одной рубахе, а поверх рубахи шаль кое-как повязана. «Ой, беда, кричит, беда, грех-то какой!». Бабка наша ее с ковшика водой окатила, а опосля в кружу браги плеснула и выпить ей дала.
Маврушка выпила, затихла. Мы ее кругом обступили да и спрашиваем: что стряслось-то? А она: «Ой, беда, беда! Барин барыню убил. Канделяброй. По темечку как даст, она и преставилась». И тут затряслась Маврушка, в волосья себе вцепилась, глаза закатила. Бабка ей снова с ковшика в лицо плеснула. Оклемалась Маврушка да и начала рассказывать. Барыня-то, оказывается, уж неделю как хворала. И все из-за нелюдя этого. Она его, по своему обыкновению, квасцами с руки кормила, а он ее зубами за палец и тяпнул. А в нелюде какая-то зараза была, и зараза та барыне передалась. С той поры она и слегла, не пила, ни ела, с постели не вставала. Барин доктора так и не позвал, комнату, где больная лежала, на ключ запер, а прислуге строго-настрого наказал к хозяйке не входить. Одна Маврушка день и ночь под дверью сидела, да за душеньку Софьи Ружанской молилась. Любила она барыню свою, Маврушка-то.
А этой ночью барыня с постели поднялась, и дверь запертую вышибла — откуда только силы взялись. Как была, босая, в ночной сорочке, побрела барыня к барину в спальню. На Маврушку и не глянула, будто вовсе ее не приметила. Вошла она, значит, к барину, и дверь за собой прикрыла. Барин что-то говорить начал, вполголоса, а потом барыня как закричит, да страшно так, не по-человечески, будто дикий зверь воет.
Маврушка, как крики услышала, в хозяйскую спальню вбежала, а там барин в турецком халате на ковре стоит, в руке его литой подсвечник, у его ног барыня лежит, не шевелится, и все вокруг — и ковер, и подсвечник, и хозяйский халат — кровищей заляпано. Посмотрел барин на Маврушку страшными глазами да как рявкнет: «Что уставилась, дура? Вон пошла!».
Повернулась Маврушка и побежала. Сама не помнит, как до Игуменки добралась.
Наших это, ясное дело, только раззадорило, пуще прежнего стали допытываться, что там да к чему. Поняла Маврушка, что из деревни ее не выпустят, покамест не расскажет всего, да и сдалась. Все выложила как на духу.
Нелюдь-то, оказывается, так в барском доме и живет. Барин его у себя в кабинете держит, в клетке, аки птицу заморскую. И к нему теперь со всей округи баре съезжаются, на нелюдя поглядеть. Да не просто поглядеть, а еще и по душам с ним побеседовать. Баре его «горакулом» зовут. Маврушка как-то у барыни спросила, что значит«горакул», та и разъяснила — не «горакул», а оракул. Это вроде пророка. Будущее он предсказывает, и ни разу еще не соврал.
И так, бывает, съедутся баре, у хозяина в кабинете соберутся, папиросы раскурят и начинают с «горакулом» беседовать — только успевай им вина подносить. Один интересуется, которая лошадь на скачках выиграет. Другой спрашивает, рассчитаются ли с ним должники, или сразу в острог их тащить. Третий — продавать ему свою стекольную фабрику или не продавать. Четвертый… Да мало ли вопросов у господ. Так, бывает, до самого утра сидят, и каждого нелюдь уважит, каждому ответит. И говорит с ними нелюдь языком человеческим. О как. Мы ж когда его в яме нашли, он только хрипел, как удавленник, да бормотал по-басурмански, а теперь, смотри ты, по-нашему говорить научился.
А барин глядит на них, посмеивается, и все им книжицу одну показывает — он, дескать, по этой книжице нелюдя с того света призвал, и нелюдь у него теперь оракулом служит. Вот грех-то!
Утром, как разъедутся баре восвояси, хозяин на клетку с нелюдем бахромчатое покрывало набрасывает, и нелюдь целый день под покрывалом сидит, тихо сидит, не буянит.
Маврушка этого «горакула» боялась до полусмерти. Раз убирала она в хозяйском кабинете, и тут сделалось ей не по себе. Оборачивается — а нелюдь-то клешню сквозь прутья просунул, краешек покрывала отогнул, на Маврушку глазами своими рачьими смотрит и ухмыляется. Она с испугу и сомлела. Уж ее и водой брызгали, и нюхательную соль под нос совали — насилу в чувство привели. А в хозяйский кабинет ее с той поры не пускали.
А барыня нелюдя любит, все квасцами его потчует. Наберет, бывало, полную миску квасцов, сядет у клетки да нелюдя с руки кормит. Страх.
Слушали мы Маврушку, дивились. А она, сказ свой закончив, корзинку взяла и говорит: «Уйду я от Ружанских, ей-богу, уйду. Сил моих нет на все это греховодство глядеть». Сказала и в усадьбу возвратилась. А мы, перекрестясь, по домам разошлись.
В ту же ночь прибежала Маврушка назад в Игуменку, да прямиком в наш двор. Хата-то наша с краю деревни стоит. Мы уж спали давно, и тут слышим — на дворе крики да причитания, и на пороге топочут, и в окна стучат. Мы с полатей скатились, за топоры взялись, думали, разбойники ломятся. Смотрим — да нет, не разбойники это, а Маврушка наша. Расхристанная вся, простоволосая, в одной рубахе, а поверх рубахи шаль кое-как повязана. «Ой, беда, кричит, беда, грех-то какой!». Бабка наша ее с ковшика водой окатила, а опосля в кружу браги плеснула и выпить ей дала.
Маврушка выпила, затихла. Мы ее кругом обступили да и спрашиваем: что стряслось-то? А она: «Ой, беда, беда! Барин барыню убил. Канделяброй. По темечку как даст, она и преставилась». И тут затряслась Маврушка, в волосья себе вцепилась, глаза закатила. Бабка ей снова с ковшика в лицо плеснула. Оклемалась Маврушка да и начала рассказывать. Барыня-то, оказывается, уж неделю как хворала. И все из-за нелюдя этого. Она его, по своему обыкновению, квасцами с руки кормила, а он ее зубами за палец и тяпнул. А в нелюде какая-то зараза была, и зараза та барыне передалась. С той поры она и слегла, не пила, ни ела, с постели не вставала. Барин доктора так и не позвал, комнату, где больная лежала, на ключ запер, а прислуге строго-настрого наказал к хозяйке не входить. Одна Маврушка день и ночь под дверью сидела, да за душеньку Софьи Ружанской молилась. Любила она барыню свою, Маврушка-то.
А этой ночью барыня с постели поднялась, и дверь запертую вышибла — откуда только силы взялись. Как была, босая, в ночной сорочке, побрела барыня к барину в спальню. На Маврушку и не глянула, будто вовсе ее не приметила. Вошла она, значит, к барину, и дверь за собой прикрыла. Барин что-то говорить начал, вполголоса, а потом барыня как закричит, да страшно так, не по-человечески, будто дикий зверь воет.
Маврушка, как крики услышала, в хозяйскую спальню вбежала, а там барин в турецком халате на ковре стоит, в руке его литой подсвечник, у его ног барыня лежит, не шевелится, и все вокруг — и ковер, и подсвечник, и хозяйский халат — кровищей заляпано. Посмотрел барин на Маврушку страшными глазами да как рявкнет: «Что уставилась, дура? Вон пошла!».
Повернулась Маврушка и побежала. Сама не помнит, как до Игуменки добралась.
Страница 2 из 6
