Тушёнка

Ромка почувствовал слабость, по спине побежали мурашки. Голову существа покрывали уродливые волдыри, волосы, напоминавшие паклю, росли клочками, но больше всего Романа поразил рот. Когда ребёнок дышал, а делал он это именно ртом, его губы раздвигались, обнажая острые зубы, которые торчали в разные стороны, как у акулы. Существо вертело головой, скалилось и пускало слюни.

— Слепой что ли? — прошептал Роман. — От света щурится.

Незнакомец подался вперёд, Роман отступил. Он понял, что «оно» его услышало. Прижимаясь спиной к прутьям решётки, Ромка пятился к выходу. Спасительная дверь была уже близко. В этот момент незнакомец прыгнул, Ромка зажмурился.

Острая боль заставила закричать. Роман упал, увлекая за собой повисшего на руке монстра. С огромным трудом Роман оторвал от себя маленькое чудовище, и, вскочив из клетки, захлопнул дверцу. В висках стучало, жгучая боль, словно бурав, сверлила возбуждённый мозг. Запирая дверь окровавленными руками, Роман сглатывал слёзы. Существо, вновь оказавшись за решёткой, забилось в угол. Видя, что зверёныш что-то грызет, Роман посмотрел на окровавленную руку. Только сейчас он понял, что на ней не хватает двух пальцев.

— Зря ты сюда полез, предупреждала же, — слова прозвучали как приговор. Парень обернулся. Последним, что Роман увидел, теряя сознание, оказался затыльник приклада, врезавшейся ему в лоб.

Он не сразу открыл глаза, кровь запеклась и склеила ресницы. Виски трещали, рана на лбу чесалась и ныла. Ромка попробовал встать, но не смог. Руки и ноги, стянутые верёвками, и метровая стальная цепь сделали его пленником злополучного сарая. Он всё же приподнял голову, Анисья сидела у входа и чистила старенькое ружьё:

— Оклемался, Золотко. Вот и славно. А то уж думала, что насмерть зашибла. Рука у меня, заметь, не женская. Да и как без сильной руки-то? Одна хозяйство веду, а сыночка ещё растить и растить.

— Сыночка?

Анисья удивилась:

— Сыночка! А кого же, по-твоему?

— Твой сыночек мне пальцы отгрыз, — Ромка со слезами смотрел на искалеченную кисть. Пока он был без сознания, Анисья перевязала ему руку.

— А кто виноват? — рассуждала женщина. — Говорила в сарай не соваться, не послушал.

— Я теперь к тебе и близко не подойду, — Ромку потряхивало, хозяйка же, напротив, выглядела спокойной:

— Ну, оно понятно, чего уж теперь? Только ты не обольщайся, сыночек-то мой, он мясцо свежее любит, но повезло тебе? — Анисья указала на ружьё. — Завтра, на охоту иду. Коль подстрелю кого, поживёшь немного, а нет, уж извини…

Ромка остолбенел. Она понял, что женщина не шутит:

— С ума сошла? Что тут вообще твориться? Откуда это чудище свалилось?

Пальцы Анисьи напряглись, и Роману показалось, что шомпол, которым она шуровала в дуле старой двустволки, сейчас треснет.

— Не говори про него так! Один он у меня, а что творится, расскажу. Надо же время скоротать. Когда ещё кто другой сюда забредёт?

«Савушка»

— Деревенька наша совсем маленькая была, да и что тут удивительного? Молодёжь в город рвётся, кому охота в глуши жить? — Анисья присела на табурет. — Я и сама бы сбежала, да был у нас паренёк один. Сам понимаешь, дело молодое, влюбилась я, да и он на меня поглядывал. Я ведь тогда не уродиной была, не то, что нынче, — Анисья вытерла руки о передник, оставив на нём след от оружейного масла. — Савелием его звали, жениха моего.

— Так и ехали бы вместе, кто мешал?

Савелий не ехал в город из-за матери. Возлюбленный Анисьи был поздним ребёнком, и, когда молодые поняли что не могут друг без друга, матери Савелия было под шестьдесят. Анисья к будущей свекрови привыкла, а вот жители деревни её не любили. Странная она была, не «от мира сего». Травки всё какие-то в лесу собирала, нашёптывала что-то постоянно, в церковь не ходила.

— Чурались её, стороной обходили, а уж, как слегла, так кроме нас двоих к её дому никто и вовсе не подошёл. В деревне к тому времени, почти одни старики да старухи остались. — Анисья выдохнула, и сложила по-бабьи руки на груди. — Мы ведь пожениться тогда решили, уж свадьбу назначили, а тут повестка. Жениха моего в армию забрали, а я в их доме поселилась, за больной старухой приглядывать. Савелию сказала, дождусь.

— И, как принято, не дождалась, — съязвил Роман.

— Не дождалась, да только не по своей воле.

— Ой ли, все так говорят.

Анисья, не обратив внимание на язвительное замечание, продолжила:

— В ту ночь дождь лил, ветрина такой завывал, чуть крышу не снесло. Но не от ветра я проснулась. Больная старуха кричать стала, да так, что я чуть с постели не свалилась.

Роман заслушался. Старуха бранилась, проклиная всё: соседей, грозу, военных, которые сына её забрали, но, со временем, успокоилась:

— Помираю, — сказала. — Сыну хотела силу свою передать, но, видно, не судьба.