Ян правила уважал. Правила любили все — учителя, похожие на дрессировщиков из цирка, психиатр, навещавший его раз в месяц, старшие ученики, которым следовало отдавать завтрак и карманные деньги по четвергам, отец, который придумывал новые правила быстрее, чем Ян успевал выучить старые, и пастор из церкви, умилявшийся тому, что маленький мальчик знает наизусть весь псалтырь.
Добавить в моё избранное
19 мин, 32 сек 10505
Спокойно, никакой паники, у него все под контролем. На этот раз Ян пришел на Чердак подготовленным. В левом носке был спрятан миниатюрный складной нож, который Валет подарил ему на день рождения. Ян не верил, что нож причинит серьезный вред Чердаку, но с ним было надежнее. Яну редко дарили подарки, потому что вера отца запрещала баловать детей, а другие родственники не хотели обижать родителя. Мать иногда присылала Яну конфеты, но так как почти все время проводила на гастролях, это случалось все реже. Поэтому нож был не просто оружием, он был волшебным даром друга, а значит, обладал могучей силой.
Когда-нибудь Чердак будет играть по его правилам, а сейчас Ян наберется терпения и дождется прихода отца. Если не совершать ошибок, ничего не случится.
Со стороны сундука снова раздался шорох. Ян метнул в темноту быстрый взгляд и уставился на одноглазую куклу, которая спокойно сидела на полу, привалившись спиной к боку сундука. Ян не хотел знать, куда она ходила, что делала и почему осталась внизу, а не поднялась на крышку короба к соседке.
Сняв куртку, Ян постелил ее на грязный пол и, поджав под себя ноги, аккуратно уселся сверху, — не ковер, но хотя бы какое-то прикрытие от когтей.
Он досчитал до тысячи, однако на Чердаке ничего не происходило. Медленно ползла полоска света, отсчитывая время наказания, затейливо кружилась пыль, глухо стучало сердце Яна. Тук-тук, тук-тук…
— Тук-тук! — громкий настойчивый звук раздался слева, но Ян не спешил туда смотреть. Он знал, что находилось в том углу. Там стояло старое бабушкино кресло, накрытое белой простыней.
По полу заструился сладковатый запах ванили, смешиваясь с пылью и испарениями нагретых за день досок. От Валета, отец которого работал могильщиком, Ян знал, что все мертвецы пахли приторно-сладко, словно конфеты. Возможно, поэтому он никогда не любил сладости.
Ян все-таки не выдержал и, скосив глаза, увидел фигуру человека, сидящего в кресле под простыней.
— Бабушка! — прошептал он, пытаясь не замечать темных пятен, которые стали расплываться на простыне в том месте, где у человека должна быть голова. — Бабушка, я хорошо себя вел, честное слово! И в церкви молился по-настоящему, а не просто рот открывал. Не злись на меня, пожалуйста. Та ваза все равно некрасивая была.
Бабушка умерла в этом кресле два года назад. От старости, объяснил ему тогда отец, но Ян помнил, как на одеяле, которым накрыли умершую старушку санитары, отчетливо проступили кровавые пятна. Бабушка была глупой, но доброй. Она называла Яна утенком и всегда угощала его своими таблетками — разноцветными, с кисловатым и горьким привкусом. А вот отец ее не любил, обзывал дурой и часто ругал, когда думал, что Ян их не слышит.
Иногда бабушка поднималась с кресла и ходила по Чердаку, но простыня всегда оставалась у нее на голове, спадая до пят. Она шаркала в темноте и звала Яна тихим, жалобным голосом. Впрочем, бабушка знала правила и на ковер никогда не заходила. Сейчас ковра не было, и Яну оставалось только надеяться, что мертвая старушка поймет новые условия игры: куртка — это ковер, и пока Ян сидит на нем, его трогать нельзя.
Смотреть, как из-под простыни на пол опускается сначала одна старческая нога, потом вторая, было страшно, и Ян закрыл глаза. Все равно против бабушки у него оружия не было. Ножик для этого не годился, потому что Ян бабулю любил и резать ее не собирался. Зря он вообще смотрел в ту сторону. Теперь образ босой ступни синюшного цвета с темными трупными пятнами на коже стоял у него перед глазами, дополняя картину, которую рисовали в его воображение звуки и запахи.
— Тук-тук, Яни, — прошелестело рядом, и ему показалось, что кто-то провел руками у него над головой.
Тяжелая старческая поступь, сладкий ванильный аромат, легкий сквозняк от медленных движений и нежное прикосновение к щеке. Ян надеялся, что это простыня, а не бабушкина рука.
— Иди обратно, — попросил он, стараясь не дрожать голосом. — Уходи, пожалуйста.
Ян не знал, сколько прошло времени — минута или час. Бабушка все это время стояла рядом, разглядывая его через белую ткань. Наконец, послышались ее медленные, неуверенные шаги — они удалялись. Ян выдохнул, но открыл глаза нескоро.
Лучи на полу стали меньше, тоньше, бледнее. Световое пятно тоже сузилось, почти достигнув края куртки. Почему не идет отец? По подсчетам Яна, три часа наказания должны были закончиться где-то на закате. Возможно, ему осталось ждать совсем немного — полчаса или даже пятнадцать минут. Не стоит волноваться, все будет хорошо.
Новый звук был не похож на предыдущие. Ян подскочил и с ужасом уставился на мячик, который медленно выкатился из темноты, остановившись у рукава его куртки. Старый, резиновый мяч, которым они с сестрой играли в детстве, когда все… когда все было хорошо. Ян сглотнул. Наверное, это было в другой жизни. С тех пор как умерла бабуля, хорошо не было никогда.
Когда-нибудь Чердак будет играть по его правилам, а сейчас Ян наберется терпения и дождется прихода отца. Если не совершать ошибок, ничего не случится.
Со стороны сундука снова раздался шорох. Ян метнул в темноту быстрый взгляд и уставился на одноглазую куклу, которая спокойно сидела на полу, привалившись спиной к боку сундука. Ян не хотел знать, куда она ходила, что делала и почему осталась внизу, а не поднялась на крышку короба к соседке.
Сняв куртку, Ян постелил ее на грязный пол и, поджав под себя ноги, аккуратно уселся сверху, — не ковер, но хотя бы какое-то прикрытие от когтей.
Он досчитал до тысячи, однако на Чердаке ничего не происходило. Медленно ползла полоска света, отсчитывая время наказания, затейливо кружилась пыль, глухо стучало сердце Яна. Тук-тук, тук-тук…
— Тук-тук! — громкий настойчивый звук раздался слева, но Ян не спешил туда смотреть. Он знал, что находилось в том углу. Там стояло старое бабушкино кресло, накрытое белой простыней.
По полу заструился сладковатый запах ванили, смешиваясь с пылью и испарениями нагретых за день досок. От Валета, отец которого работал могильщиком, Ян знал, что все мертвецы пахли приторно-сладко, словно конфеты. Возможно, поэтому он никогда не любил сладости.
Ян все-таки не выдержал и, скосив глаза, увидел фигуру человека, сидящего в кресле под простыней.
— Бабушка! — прошептал он, пытаясь не замечать темных пятен, которые стали расплываться на простыне в том месте, где у человека должна быть голова. — Бабушка, я хорошо себя вел, честное слово! И в церкви молился по-настоящему, а не просто рот открывал. Не злись на меня, пожалуйста. Та ваза все равно некрасивая была.
Бабушка умерла в этом кресле два года назад. От старости, объяснил ему тогда отец, но Ян помнил, как на одеяле, которым накрыли умершую старушку санитары, отчетливо проступили кровавые пятна. Бабушка была глупой, но доброй. Она называла Яна утенком и всегда угощала его своими таблетками — разноцветными, с кисловатым и горьким привкусом. А вот отец ее не любил, обзывал дурой и часто ругал, когда думал, что Ян их не слышит.
Иногда бабушка поднималась с кресла и ходила по Чердаку, но простыня всегда оставалась у нее на голове, спадая до пят. Она шаркала в темноте и звала Яна тихим, жалобным голосом. Впрочем, бабушка знала правила и на ковер никогда не заходила. Сейчас ковра не было, и Яну оставалось только надеяться, что мертвая старушка поймет новые условия игры: куртка — это ковер, и пока Ян сидит на нем, его трогать нельзя.
Смотреть, как из-под простыни на пол опускается сначала одна старческая нога, потом вторая, было страшно, и Ян закрыл глаза. Все равно против бабушки у него оружия не было. Ножик для этого не годился, потому что Ян бабулю любил и резать ее не собирался. Зря он вообще смотрел в ту сторону. Теперь образ босой ступни синюшного цвета с темными трупными пятнами на коже стоял у него перед глазами, дополняя картину, которую рисовали в его воображение звуки и запахи.
— Тук-тук, Яни, — прошелестело рядом, и ему показалось, что кто-то провел руками у него над головой.
Тяжелая старческая поступь, сладкий ванильный аромат, легкий сквозняк от медленных движений и нежное прикосновение к щеке. Ян надеялся, что это простыня, а не бабушкина рука.
— Иди обратно, — попросил он, стараясь не дрожать голосом. — Уходи, пожалуйста.
Ян не знал, сколько прошло времени — минута или час. Бабушка все это время стояла рядом, разглядывая его через белую ткань. Наконец, послышались ее медленные, неуверенные шаги — они удалялись. Ян выдохнул, но открыл глаза нескоро.
Лучи на полу стали меньше, тоньше, бледнее. Световое пятно тоже сузилось, почти достигнув края куртки. Почему не идет отец? По подсчетам Яна, три часа наказания должны были закончиться где-то на закате. Возможно, ему осталось ждать совсем немного — полчаса или даже пятнадцать минут. Не стоит волноваться, все будет хорошо.
Новый звук был не похож на предыдущие. Ян подскочил и с ужасом уставился на мячик, который медленно выкатился из темноты, остановившись у рукава его куртки. Старый, резиновый мяч, которым они с сестрой играли в детстве, когда все… когда все было хорошо. Ян сглотнул. Наверное, это было в другой жизни. С тех пор как умерла бабуля, хорошо не было никогда.
Страница 3 из 6
