Чердак

Ян не обернулся, продолжая испепелять взглядом наглое кукольное личико одноглазой, которая по-прежнему сжимала его нож. Медленно, очень медленно до него дошло, что кукла сидела на сундуке одна.

Зря он не обернулся. За пианино что-то рыкнуло, ухнуло, а потом Чердак наполнился топотом маленьких ножек, который почему-то раздался сверху. Пока Ян вспомнил о чердачных стропилах, в волосы уже вцепились крохотные ручки черномазой куклы. Мерзавка потянулась алым ртом к его шее, растянула губы в кривой усмешке, обнажила маленькие острые зубы… Ян закричал и в ужасе попытался сбросить с себя куклу, но она ловко увертывалась от него, кусая ему пальцы и издавала противное тоненькое повизгивание. Он резко нагнулся вперед, собираясь сбросить ее со спины через голову, но не рассчитал движения и поскользнувшись на ровном месте, упал на колени, больно стукнувшись лбом о кованое ребро сундука.

Какое-то время Ян пребывал в блаженной темноте, расцвеченной белыми и красными пятнами, которые плавали у него в голове. Где он? Что делает? Почему лежит на полу и не может пошевелиться?

Постепенно вернулась память. Все верно — на него напала кукла, он попытался ее сбросить, но вместо этого упал сам. И теперь уже никогда не сможет подняться, потому что проклятая тварь съела его ноги.

Но нет — с ногами все в порядке. Мир за окном совсем потускнел, однако в полумраке Чердака Ян разглядел ботинки, которые кто-то снял с него и поставил рядом с босыми ногами. Носок на нем не было. Сердце стукнуло, потом еще раз и вдруг заколотилось быстро-быстро, словно пытаясь обогнать самое себя.

Если ноги ему никто не отгрыз, то почему он не мог двинуться с места? Почувствовав спиной холод сундука, Ян не сразу сумел подавить панику, которая стучалась к нему в голову уже давно. Осознав собственное положение, он почувствовал тошноту — предвестницу страха.

Ян сидел на полу, положив голову на крышку сундука и вытянув ноги к тюкам с вещами сектантов. А где-то рядом ползали куклы с его ножом… Ему не сразу удалось понять причину собственной неподвижности. Руки и ноги были свободны, но волосы каким-то образом угодили в сундук, оказавшись крепко прижатыми крышкой. При этом левым ухом он чувствовал металл висячего замка, который никто не снимал. Ян знал, что ключ от сундука был потерян, и отец много раз тщетно пытался его открыть. А теперь его волосы оказались внутри, и Ян пожалел, что не успел сходить к парикмахеру. В следующий раз — при условии, что Чердак его отпустит, — он пострижется, как Валет, чьи волосы напоминали пушок, покрывающий руки учительницы по математике, которую отец иногда приглашал в гости.

Ян смотрел на утопающие в темноте своды чердака, соображая, что бы такого предпринять, когда неожиданно всю крышу дома заслонило что-то большое и белое. У этого белого имелся только один глаз, и он был таким же темным, как и открытый кукольный рот. Одноглазая кукла сидела на шее Яна и гладила его по щеке маленькой шершавой ладонью. В другой руке у нее сверкало лезвие его счастливого ножа — оружия, которое должно было спасти ему жизнь.

Ян не помнил, что случилось после. Паралич ужаса, сковавший его в тот момент, когда он понял, что на нем сидит кукла, прошел также внезапно, как и появился. Выхватив нож из рук чудовища и не замечая крови, бегущей по пальцам, Ян принялся остервенело резать волосы, освобождая себя из плена. Затылок обожгла жгучая боль, а по шее заструилась теплая жидкость. Он бессмысленно уставился на окровавленный пучок волос, который срезал вместе с кожей, на нож, впившийся в деревянный пол, на куклы, которые, как и прежде, сидели на спине Привратника. Чувствуя, как горячая волна гнева накрывает его с головой, Ян схватил нож и принялся резать Чердак, вонзая его во все, что попадалось под руку.

Какой-то белый круг беспорядочно замельтешил по полу, и Ян бросился на него, намереваясь изрезать и его тоже.

— О господи! — воскликнул отец, роняя фонарик и бросаясь к Яну. — Горе ты мое! Так и знал, что эти твои сидения на чердаке добром не кончатся!

Ян не сразу отдал ему нож, понимая, что отец заберет у него подарок друга навсегда. Но родитель был сильнее, поэтому очень скоро Ян был скручен и обездвижен собственной курткой, в которую отец запеленал его, как ребенка.

— Успокойся, все хорошо, мы уже помирились, — приговаривал отец, перекинув Яна через плечо и спускаясь с ним по лестнице. — Ну погорячился я, накричал на тебя, ну с кем не бывает! Я эти письма писал два дня, вот и расстроился, хотя… черт с ними, с этими бумагами. Я уже и думать забыл, а ты, как маленький, устроил эту игру в прятки. Надо было мне сразу догадаться, что ты на чердаке спрятался, а то я тут всех полицейских на уши поднял. Три часа это, знаешь ли, не шутки. И перестань бить себя полотенцем, а то меня точно в дурдом вместе с тобой посадят. Опять ты весь в крови! Я уже не знаю, что врачам говорить! Эх, придеться снова господина Радугарда вызывать, хотя что толку от этих психиатров…