Не знаю, увидит ли кто-нибудь эти мои записки, прикоснется ли рука любознательного потомка к потемневшим от времени клочкам бумаги, где я, как смог, попытался поведать ужасную историю последнего отпуска моей жизни.
Добавить в моё избранное
19 мин, 47 сек 6977
Да, именно на подбородке!
Бартоломеус задумался на несколько секунд и сказал:
Если бледная и со шрамом на подбородке, то Эльза. Точно она, больше тут никого со шрамом на подбородке нет.
Эльза? Кто это?
Ну, та самая, про которую я вчера рассказывал. Из-за нее проклятье случилось. Эльзой ее звали. Она тут часто появляется.
То есть, вы хотите сказать, что она мертвая?
Да уж, понятное дело, не живая, раз триста лет в могиле лежит.
Я почувствовал, что в голове у меня все перемешалось.
Но ведь этого просто не может быть!
Почему не может? Я же говорил, что ее не по правилам похоронили. Вот душа и не может успокоиться. Непорядок, конечно, но я не знаю, что тут поделаешь. Документы все уже давно потерялись, перехоронить будет хлопотно. А так, вроде бы, триста лет продолжается, и ничего. Постояльцы не жалуются. Наоборот даже, многим нравится такая экзотика. А если б Эльза хотела упокоиться с миром, то сама явилась бы ко мне и попросила. Но я ее никогда не видел. А что это вы так интересуетесь?
Я не нашелся, что ответить. Бартоломеус покачал головой.
Я все понимаю, — сказал он, — сам молодым был, да и про Эльзу всякого наслышался. Нельзя о покойниках плохо говорить, но, по слухам, сучка она была порядочная. Порядочная, конечно, но сучка. Вы только Касперу ничего не рассказывайте: Эльзе ведь, когда она померла, вроде бы, и четырнадцати не было. Понимаете, куда я веду? А Каспер лицо официальное, хоть и приходит сюда после службы. Не то чтоб он был формалистом, он на многое закрывает глаза, я уверен, что он не станет про вас сообщать, но такие вещи его очень ранят, он будет корить себя, в нем будут бороться разные чувства. А у него язва желудка. Ему нельзя переживать.
Постойте! Какие четырнадцать? Да ей не меньше, чем двадцать пять, я что, совсем не разбираюсь?!
На самом деле ей за триста, — сухо ответил Бартоломеус, — она еще хорошо сохранилась, если выглядит на двадцать с чем-то. Наш свежий воздух и болотистая почва творят чудеса. Однако по закону ей столько лет, сколько было на момент смерти. И не думаю, что судья станет слушать, что ваша подруга триста лет как в могиле. Я даже боюсь, что это только ухудшит его мнение о вас.
Что же мне теперь делать?
Ничего. Отдыхайте. Только будьте осторожнее. Про Эльзу рассказывают, что красавица была, но дура редкостная. Она за столько времени могла и измениться, но вы все равно не очень слушайте, что она там болтает. Своей головой думайте. И не принимайте то, что вы здесь видите и слышите, как бы сказать, слишком уж всерьез. Вы же сюда отдыхать приехали, помните об этом.
Вечером я снова пришел к могиле Эльзы.
Я стоял, опершись на белый камень, и смотрел на замок за болотом. Было что-то манящее в этом мрачном силуэте. Казалось, что проклятье, нависающее над этим древним сооружением, становилось видимым в свете луны. И это зрелище будило во мне те глубинные чувства, что заставили бы моего далекого предка крепче сжать рукоять меча.
Мое сердце забилось быстрее. В одном из окон замка я увидел мерцающий огонек, и в свете свечи промелькнула чья-то тень.
У меня за спиной послышались шаги. Я резко обернулся и увидел Бартоломеуса.
Там кто-то есть, — прошептал я, указывая в сторону замка.
Бартоломеус пригляделся, прищурясь, и сказал:
Да, это он, хозяин замка. Все успокоиться не может.
Меня уже начинали раздражать эти мистические истории. По крайней мере, их было многовато для одного дня.
Вы что, серьезно верите во все это?
Не верю, — с досадой ответил Бартоломеус. — Тут нечего верить: я своими глазами вижу. И вы видите, и другие. Я же вам сказал: не забивайте себе голову и не смотрите на все так серьезно. Вам-то какое дело до бедолаги, которого уж триста лет и на свете-то нет? Пойдемте лучше, я вам пива налью.
И он ушел в гостиницу.
Я совсем, было, собрался последовать его совету, как вдруг меня снова обдало запахом тлена, и холодная рука Эльзы легла на мое плечо.
«Это он, — чуть слышно говорила она, глядя на замок. — Это он, мой мучитель».
Невозможно передать, сколько печали, тоски и боли было в этих ее словах. Я не знал, что я могу сделать для этого одинокого и несчастного создания, но мысленно поклялся сделать все, чтобы помочь ей.
«Я люблю тебя, потомок древних воинов, — неожиданно сказала она. — Убей его, и мы будем вместе».
Как мы можем быть вместе? Я ведь живой, а она мертвая? Я не спросил ее об этом, скованный светом ее глаз. Впрочем, она, казалось, могла читать мои мысли.
«Я снова буду жить, — еле слышно шептала она. — Убей его, и я стану живой».
В ее словах мне слышалось какое-то противоречие, но я был слишком растерян, чтобы сохранять способность к критическому анализу. Да и никто из моих героических предков не стал бы раздумывать в такой ситуации.
Бартоломеус задумался на несколько секунд и сказал:
Если бледная и со шрамом на подбородке, то Эльза. Точно она, больше тут никого со шрамом на подбородке нет.
Эльза? Кто это?
Ну, та самая, про которую я вчера рассказывал. Из-за нее проклятье случилось. Эльзой ее звали. Она тут часто появляется.
То есть, вы хотите сказать, что она мертвая?
Да уж, понятное дело, не живая, раз триста лет в могиле лежит.
Я почувствовал, что в голове у меня все перемешалось.
Но ведь этого просто не может быть!
Почему не может? Я же говорил, что ее не по правилам похоронили. Вот душа и не может успокоиться. Непорядок, конечно, но я не знаю, что тут поделаешь. Документы все уже давно потерялись, перехоронить будет хлопотно. А так, вроде бы, триста лет продолжается, и ничего. Постояльцы не жалуются. Наоборот даже, многим нравится такая экзотика. А если б Эльза хотела упокоиться с миром, то сама явилась бы ко мне и попросила. Но я ее никогда не видел. А что это вы так интересуетесь?
Я не нашелся, что ответить. Бартоломеус покачал головой.
Я все понимаю, — сказал он, — сам молодым был, да и про Эльзу всякого наслышался. Нельзя о покойниках плохо говорить, но, по слухам, сучка она была порядочная. Порядочная, конечно, но сучка. Вы только Касперу ничего не рассказывайте: Эльзе ведь, когда она померла, вроде бы, и четырнадцати не было. Понимаете, куда я веду? А Каспер лицо официальное, хоть и приходит сюда после службы. Не то чтоб он был формалистом, он на многое закрывает глаза, я уверен, что он не станет про вас сообщать, но такие вещи его очень ранят, он будет корить себя, в нем будут бороться разные чувства. А у него язва желудка. Ему нельзя переживать.
Постойте! Какие четырнадцать? Да ей не меньше, чем двадцать пять, я что, совсем не разбираюсь?!
На самом деле ей за триста, — сухо ответил Бартоломеус, — она еще хорошо сохранилась, если выглядит на двадцать с чем-то. Наш свежий воздух и болотистая почва творят чудеса. Однако по закону ей столько лет, сколько было на момент смерти. И не думаю, что судья станет слушать, что ваша подруга триста лет как в могиле. Я даже боюсь, что это только ухудшит его мнение о вас.
Что же мне теперь делать?
Ничего. Отдыхайте. Только будьте осторожнее. Про Эльзу рассказывают, что красавица была, но дура редкостная. Она за столько времени могла и измениться, но вы все равно не очень слушайте, что она там болтает. Своей головой думайте. И не принимайте то, что вы здесь видите и слышите, как бы сказать, слишком уж всерьез. Вы же сюда отдыхать приехали, помните об этом.
Вечером я снова пришел к могиле Эльзы.
Я стоял, опершись на белый камень, и смотрел на замок за болотом. Было что-то манящее в этом мрачном силуэте. Казалось, что проклятье, нависающее над этим древним сооружением, становилось видимым в свете луны. И это зрелище будило во мне те глубинные чувства, что заставили бы моего далекого предка крепче сжать рукоять меча.
Мое сердце забилось быстрее. В одном из окон замка я увидел мерцающий огонек, и в свете свечи промелькнула чья-то тень.
У меня за спиной послышались шаги. Я резко обернулся и увидел Бартоломеуса.
Там кто-то есть, — прошептал я, указывая в сторону замка.
Бартоломеус пригляделся, прищурясь, и сказал:
Да, это он, хозяин замка. Все успокоиться не может.
Меня уже начинали раздражать эти мистические истории. По крайней мере, их было многовато для одного дня.
Вы что, серьезно верите во все это?
Не верю, — с досадой ответил Бартоломеус. — Тут нечего верить: я своими глазами вижу. И вы видите, и другие. Я же вам сказал: не забивайте себе голову и не смотрите на все так серьезно. Вам-то какое дело до бедолаги, которого уж триста лет и на свете-то нет? Пойдемте лучше, я вам пива налью.
И он ушел в гостиницу.
Я совсем, было, собрался последовать его совету, как вдруг меня снова обдало запахом тлена, и холодная рука Эльзы легла на мое плечо.
«Это он, — чуть слышно говорила она, глядя на замок. — Это он, мой мучитель».
Невозможно передать, сколько печали, тоски и боли было в этих ее словах. Я не знал, что я могу сделать для этого одинокого и несчастного создания, но мысленно поклялся сделать все, чтобы помочь ей.
«Я люблю тебя, потомок древних воинов, — неожиданно сказала она. — Убей его, и мы будем вместе».
Как мы можем быть вместе? Я ведь живой, а она мертвая? Я не спросил ее об этом, скованный светом ее глаз. Впрочем, она, казалось, могла читать мои мысли.
«Я снова буду жить, — еле слышно шептала она. — Убей его, и я стану живой».
В ее словах мне слышалось какое-то противоречие, но я был слишком растерян, чтобы сохранять способность к критическому анализу. Да и никто из моих героических предков не стал бы раздумывать в такой ситуации.
Страница 4 из 6
