… Такую клеть из стальных обручей, скреплённых поперечинами и обтянутых поверху плотным чехлом из самой драгоценной ткани, какую вы можете себе вообразить. С одной стороны клетка размыкается, ты заходишь внутрь, словно еретик на аутодафе — в свою дровяную кладку…
Добавить в моё избранное
18 мин, 37 сек 19932
Три варианта события, бывших на слуху: Эскобедо отравили супом, застрелили из арбалета, прикончили кинжалом в двух шагах от дома Переса. (Помните, с чем я сравнивала мой взгляд?)
Все три варианта стоят немногого. Мы всего-навсего вовлекли этого господина в беседу. Перес очаровал Хуана, как и раньше. Мне хватило пары мгновений, чтобы на добрую треть вычерпать сосуд, а прочее вышло как бы само. Человеческая плоть хрупка и подвержена многим случайностям.
Моего как-бы-пасынка арестовали, несмотря на громкие заявления, что король Фелипе сам желал смерти Хуана Писчебумажного. Чернь, вначале требовавшая расследования кровавого убийства, негодовала теперь по поводу королевского произвола. Даровитый Лопе де Вега создал свой шедевр, пьесу «Звезда Севильи», где на мотив «Моего Сида» положил современную драму. Прихотливое сплетение мотивов: Эстрелья, та самая«звезда», в той же мере не похожа на Химену, невесту Сида Кампеадора, как я на Химену, что до благородного королевского мстителя, то и речи нет. (Жидковат оказался наш Тонио для обоих мужских прототипов. Достаточно было небольшого сеанса дыбы — и он начал сдавать всех дам, валетов и королей зараз.) Зато порочное королевское вожделение — к Эстрелье и, по аналогии ко мне, — прозвучало у дона Лопе в полную силу. Урок королям: не просите подданных пачкать руки, разгребая ваши проблемы, — худо будет.
В данном случае отчего-то мне.
С какой стати Фелипе так на меня взъелся, что упрятал в сырую и мрачную башню Пинто? Три версии: возревновал меня к бывшему фавориту, не пожелал дальнейшей огласки истинных причин истории с Эскобедо, угадал во мне истинную подстрекательницу и убийцу.
На сей раз все три верны, однако не исчерпывают сути дела. Даже мельком не касаются, если по правде.
Наш владыка открыл сезон охоты на Переса (впереди его ждала череда арестов и побегов) и уже готов был приговорить меня к сожжению — собственно, передать моё дело для расследования в Трибунал, откуда на костёр ведёт прямая дорога. Одновременно торная и тернистая. Per aspera ad astra, как говорят.
Вот тогда я попросила о личном свидании.
Король мне его дал, причём наедине: отчего не побоялся? Знал обо мне слишком мало или, напротив, куда больше, чем я сама? (В человеческом теле примерно триста унций жидкости. Меня едва не вытошнило с трети, а это даже не смертельная для человека доза. Прикончить короля я никак не сумела бы — и не видела смысла.)
— Пепе, — сказала я. То было наше потаённое имя давних времён. — Ты ведь любил моего Руй Гомеса как свою душу. И его сынка Тоньо — нимало не слабее. И представь себе, у Святого Трибунала есть обычай допрашивать, прежде чем спалить до мелкой золы. Нам с тобой это ведь ни к чему.
— Ты права, как всегда. Возможно, палачу ещё удастся отрубить тебе голову, не затупив меча, — ответил король. — А до того никаких пыток, унижающих достоинство — без малого королевы-матери Португалии? Я прав, так тебя титулуя?
— Забегаешь вперёд, — ответила я. — Моя интрига с португальским наследством сорвалась. Тебя в этой роли и по кривой не обскачешь. На престоле моей младшенькой не бывать — разве что внучка его достигнет. Однако я вижу, что наш Диего будет вице-королём под твоей эгидой, мой Руй — маркизом Аленкер, мой Педро — архиепископом Гранады и Сарагосы, а младшая Ана…
Тут я интригующе замолкла. Он заглотил наживку враз — куда быстрее, чем я рассчитывала. Теперь я думаю, не обхитрил ли король меня самую малость. Ибо Фелипе тотчас вопросил:
— Любопытно, каким глазом ты это провидишь — тем, что сверлит меня словно бурав, или вечно скрытым повязкой?
Тогда я демонстративно сняла украшение. И моё правое око, подобное ожившему рубину, — впилось в лицо собеседнику наподобие острого когтя.
— Обоими, — ответила я. — Если ты не хочешь, чтобы моя голова заговорила напоказ в руке меченосца, устрой мне надёжный затвор.
Он знал. Догадывался, что успокоить слишком живучую гусеницу-метаморфа может лишь надёжная оболочка, а сохранить — прохлада и сумрак.
Я же действовала наугад, преследуя близлежащие интересы, но вот ведь имела в уме подобный исход. Ждала, когда можно будет на него вывернуть.
Ибо нет запоров и оков нерушимее, чем налагает рука верховного владыки.
Нет места темнее, чем под светильником.
Кто из людей мог бы нарушить такое отшельничество?
Когда меня увозили из Эскуриала под сильной охраной, толпа простонародья наседала на карету и вопила: «Карлица! Потаскуха! Ведьма!» Что наглядно показывало амбиции добрых мадридцев, если не возможности. Не то мои арагонцы: Переса они, напротив, защитили и спасли от заточения, суда и костра. Вопреки королевской воле.
… В крепости Пинто — блаженная тишина. Немного промозгло, чуточку мшисто, но всё учащающиеся приступы ледовой хвори это изрядно смягчает. К тому же со мной Ана, воистину прекраснейшее на свете создание.
Все три варианта стоят немногого. Мы всего-навсего вовлекли этого господина в беседу. Перес очаровал Хуана, как и раньше. Мне хватило пары мгновений, чтобы на добрую треть вычерпать сосуд, а прочее вышло как бы само. Человеческая плоть хрупка и подвержена многим случайностям.
Моего как-бы-пасынка арестовали, несмотря на громкие заявления, что король Фелипе сам желал смерти Хуана Писчебумажного. Чернь, вначале требовавшая расследования кровавого убийства, негодовала теперь по поводу королевского произвола. Даровитый Лопе де Вега создал свой шедевр, пьесу «Звезда Севильи», где на мотив «Моего Сида» положил современную драму. Прихотливое сплетение мотивов: Эстрелья, та самая«звезда», в той же мере не похожа на Химену, невесту Сида Кампеадора, как я на Химену, что до благородного королевского мстителя, то и речи нет. (Жидковат оказался наш Тонио для обоих мужских прототипов. Достаточно было небольшого сеанса дыбы — и он начал сдавать всех дам, валетов и королей зараз.) Зато порочное королевское вожделение — к Эстрелье и, по аналогии ко мне, — прозвучало у дона Лопе в полную силу. Урок королям: не просите подданных пачкать руки, разгребая ваши проблемы, — худо будет.
В данном случае отчего-то мне.
С какой стати Фелипе так на меня взъелся, что упрятал в сырую и мрачную башню Пинто? Три версии: возревновал меня к бывшему фавориту, не пожелал дальнейшей огласки истинных причин истории с Эскобедо, угадал во мне истинную подстрекательницу и убийцу.
На сей раз все три верны, однако не исчерпывают сути дела. Даже мельком не касаются, если по правде.
Наш владыка открыл сезон охоты на Переса (впереди его ждала череда арестов и побегов) и уже готов был приговорить меня к сожжению — собственно, передать моё дело для расследования в Трибунал, откуда на костёр ведёт прямая дорога. Одновременно торная и тернистая. Per aspera ad astra, как говорят.
Вот тогда я попросила о личном свидании.
Король мне его дал, причём наедине: отчего не побоялся? Знал обо мне слишком мало или, напротив, куда больше, чем я сама? (В человеческом теле примерно триста унций жидкости. Меня едва не вытошнило с трети, а это даже не смертельная для человека доза. Прикончить короля я никак не сумела бы — и не видела смысла.)
— Пепе, — сказала я. То было наше потаённое имя давних времён. — Ты ведь любил моего Руй Гомеса как свою душу. И его сынка Тоньо — нимало не слабее. И представь себе, у Святого Трибунала есть обычай допрашивать, прежде чем спалить до мелкой золы. Нам с тобой это ведь ни к чему.
— Ты права, как всегда. Возможно, палачу ещё удастся отрубить тебе голову, не затупив меча, — ответил король. — А до того никаких пыток, унижающих достоинство — без малого королевы-матери Португалии? Я прав, так тебя титулуя?
— Забегаешь вперёд, — ответила я. — Моя интрига с португальским наследством сорвалась. Тебя в этой роли и по кривой не обскачешь. На престоле моей младшенькой не бывать — разве что внучка его достигнет. Однако я вижу, что наш Диего будет вице-королём под твоей эгидой, мой Руй — маркизом Аленкер, мой Педро — архиепископом Гранады и Сарагосы, а младшая Ана…
Тут я интригующе замолкла. Он заглотил наживку враз — куда быстрее, чем я рассчитывала. Теперь я думаю, не обхитрил ли король меня самую малость. Ибо Фелипе тотчас вопросил:
— Любопытно, каким глазом ты это провидишь — тем, что сверлит меня словно бурав, или вечно скрытым повязкой?
Тогда я демонстративно сняла украшение. И моё правое око, подобное ожившему рубину, — впилось в лицо собеседнику наподобие острого когтя.
— Обоими, — ответила я. — Если ты не хочешь, чтобы моя голова заговорила напоказ в руке меченосца, устрой мне надёжный затвор.
Он знал. Догадывался, что успокоить слишком живучую гусеницу-метаморфа может лишь надёжная оболочка, а сохранить — прохлада и сумрак.
Я же действовала наугад, преследуя близлежащие интересы, но вот ведь имела в уме подобный исход. Ждала, когда можно будет на него вывернуть.
Ибо нет запоров и оков нерушимее, чем налагает рука верховного владыки.
Нет места темнее, чем под светильником.
Кто из людей мог бы нарушить такое отшельничество?
Когда меня увозили из Эскуриала под сильной охраной, толпа простонародья наседала на карету и вопила: «Карлица! Потаскуха! Ведьма!» Что наглядно показывало амбиции добрых мадридцев, если не возможности. Не то мои арагонцы: Переса они, напротив, защитили и спасли от заточения, суда и костра. Вопреки королевской воле.
… В крепости Пинто — блаженная тишина. Немного промозгло, чуточку мшисто, но всё учащающиеся приступы ледовой хвори это изрядно смягчает. К тому же со мной Ана, воистину прекраснейшее на свете создание.
Страница 4 из 6
