Дьявол носит вердугадо

Меня укоряли, что я не сумела её прогнать и детство моей дочери будет загублено в тюрьме. Но такова была её воля — несгибаемая, в том она поистине моя наследница. Знала ли девочка, насколько целебны для матери её телесные соки, хотя бы малая их капля? Теперь знает. И великая Тереза Авильская знает: несколько раз приходило от неё слово тайного ободрения.

… Замок Санторкас — почти что роскошь, куда большая, чем мне потребна. Ана что ни день отлучается наружу — ей отыскали учителей, преимущественно духовного звания. Но это лучшие преподаватели Испании, а дочка моя по сути бесплодна. Как моя матушка, королева Исабель Французская и я сама, Анита может родить лишь по воле рока или, что есть то же, по несчастливому стечению обстоятельств. Моё исключение лишь подтверждает правило. Так что пускай уж делается монахиней, воплощает мою недоношенную мечту: Божья невеста иной раз носит меньше оков, чем мужняя жена.

… В Пастрану, моё новое узилище, явился красавчик Тоньо. Потускнел, сделался верным супругом (станешь, право, когда жена устраивает тебе побеги с переодеваниями и пиршеством для стражи). Судя по виду, проживёт немного — лет этак до восьмидесяти — восьмидесяти пяти от силы. Заразиться от меня так и не сподобился.

Чтобы избавиться от его назойливости, пришлось разыграть комедию мотовства: хмурыми вечерами я стремя о стремя с Пересом наведывалась к старым знакомым, затевала азартную игру в кости или карты на всю оставшуюся ночь, иногда без затей швырялась золотыми монетами, самоцветами и дарственными. В ущерб сторожу моему Родриго, герцогу номер два, — что не могло не задеть его настоящего папочку. Когда в воздухе серьёзно запахло королевской опёкой, паладин вмиг ускакал назад. Перебраться через Пиренеи по пути Карла Великого и Роланда стоило нашему арагонцу немалых трудов.

Надежда — последний осадок, выпиваемый нами со дна чаши горечи. Афоризм имени Антонио Переса. Вот пускай и осушает свою баклажку, сидя во Франции, предаёт Испанию тем и этим. Впрочем, с предельным участьем желаю ему всякого и всяческого счастья. Настрадался он по сути безвинно, ибо связался с бездушной стервой в моём лице.

… Наш дражайший Фелипе учредил специальный совет для охраны моего имущества и специальную камеру-клостер для меня. Как раз вовремя: резвиться уже явно не хватает сил — конечности деревенеют, кожа всё более напоминает каррарский мрамор, лицо — посмертную гипсовую маску. Когда забивали последнее окно, ведущее на волю, к палящему и испепеляющему дотла солнцу, я с трудом суетилась, делая вид, что противлюсь.

… Ана заходит раз в неделю. Хотела бы чаще, но готовиться к постригу в учёные монахини — дело ответственное. К тому же в ней прорезались дары: поэтический, как у клирика Гонгоры, и живописный. Наследница Софонисбы Ангиссолы, придворной художницы. А мне более ничего не надо ни от кого из людей. Даже алькальд Пастраны, Алонзо дель Кастильо, которому поручено меня охранять, сносится со мной не иначе как через особого чиновника, отчасти посвящённого в мои обстоятельства. Чиновнику не любопытно, отчего мои губы еле шевелятся, выпуская на свет (в кромешную тьму) слово за словом.

… Мне уже сильно за пятьдесят. Вся моя плоть — статуя, некий голем, в устах и груди которой, подобно дыму или туману, витает Божие слово.

Ко мне вызвали врача — недоумки! Последних сил еле хватило, чтобы не пустить докторишку в мои запретные пределы. Нет, даже на самый порог дворца: не дай Боже, что-нибудь заподозрит. Моя дочь — босоногая кармелитка из наиболее уважаемых, и ей вовсе ни к чему слава колдовского отродья. А когда мой дух выйдет из отверстых уст — тело моё размягчится, сморщится и сразу одряхлеет, будто яблоко, принесенное с мороза, какие бывают у нас в горах. Невелика потеря: притяну к себе по частицам новую природную материю и вылеплю из неё свой юный облик — да что угодно! Ныне и могила меня не сдержит.

Ана обещала молиться за меня и короля.

Последняя, финальная триада. Филипп Второй Испанский умрёт, по официальной версии, от приступа подагры. По версии противников — заразившись люэсом от некстати подцепленной шлюхи, потому что весь он с ног до головы покрылся гнойными язвами. Моя версия — ему не повезло. Владыке пристало пить кровь своих подданных, но этого он не делал, вопреки клевете. Лишь пытался укрепить и расширить империю. Донельзя распустил инквизицию — это скверное дело, не спорю. Если бы выжила моя милая королева Исабель, если бы допустила меня до своей плоти… Но она так хотела родить инфанта — ведь это их королевский долг, рожать без ума и удержу. В наследниках теперь сын от другой, и этот третий Филипп от четвёртой по счёту жены будет куда мельче и дурнее своего папаши.

Я так думаю, надо было Пепе осмелиться и запрятать себя в одну из бесчисленных келий Эскуриала, дворца-монастыря, который был задуман, сооружён и украшен прекраснейшими произведениями искусства именно для этой цели. Чтобы стать королевской защитной капсулой.