Я пишу в необычном душевном состоянии, потому что вечером меня не станет. Говард Филлипс Лавкрафт.
Добавить в моё избранное
8 мин, 35 сек 1460
Поставив кружку какао на деревянный подлокотник и спрятав руки под пледом, Каранков тяжело вздохнул:
— Их… много…
— Виктор, — еле слышно проговорил Антон, — ради бога, не сходи с ума.
Пристально всмотревшись в исхудалую фигуру друга, гость невольно начал вспоминать его прожитую жизнь, которую, как он сам считал, знает не хуже самого Каранкова. Он знал все, почти все — судьбы друзей простилали свои дороги поблизости, пересекаясь и сплетаясь, как это обыкновенно бывает у знакомых с детства. Так было до того периода, пока Виктора не пригласили в экспедицию в Восточную Сибирь, где он пробыл четыре месяца. Девятого октября его обнаружили в заброшенном доме в нескольких километрах от Палевой горы, замерзшего, но живого, пусть теперь и без трех ампутированных пальцев обеих ног, что отмерзли после мучительных дней в бесконечных снегах. С ним должно было вернуться еще шесть человек — не нашли даже трупов. Сам Каранков после уволился, ушел в себя и ни словом ни с кем толком не обмолвился об экспедиции. Врачи считают, что у него появились явные проблемы с психикой. Вначале они хотели положить его в клинику, но Мария уговорила позволить ему жить дома. Он каждый день сидит в своем кресле, не проявляя интереса ни к чему, что его окружает… так, по крайней мере, кажется. Его сознание варится в кипящем бульоне отвратительных ему воспоминаний, которые он ненавидит и готов отдать душу дьяволу, чтобы их позабыть; возвращается к ним вновь и вновь, не в силах прервать эту нескончаемую пытку. Сегодня он знает, что его страданиям придет конец: они вернутся за ним.
Сибирь зря представляется иностранцам и многим русским царством вечных снегов. Растительность некоторых ее территорий схожа с Канадой, или же с городами севернее Москвы. Летом снега сходят, земля в течение кратких месяцев дышит теплом, а мелкие, красивые цветы спешат выкинуть бутоны, устилая коврами освобожденные от снега прогалины.
Каранков очень любил Сибирь, его восхищала природа и люди востока России, и он, не задумываясь, согласился на участие в экспедиции, ставившей себе цель исследование пещер Палевой горы. Эта гора стояла одиночной скалой, где-то на ее вершине виднелась снежная шапка, а у подножия расстилалась деревня в десяток домов. Исследователи поначалу решили в ней переночевать, прежде чем начать подъем. В пути им придется делать еще, по меньшей мере, два-три привала, и это если погода не выкинет нежеланного причуда.
Деревенька на карте почему-то отмечена не была. Вальгут — «русский» немец, возглавивший экспедицию — объяснил это так:
— Палевая еще не исследовалась толком, да и селение это слишком мелкое, чтобы наносить его на карту.
Говоря это остальным, он пытался убедить и себя в верности собственных слов, хотя задолго до отбытия из С… он изучал все справки, карты и даже историю этого региона Сибири, и по его мнению никакой деревни здесь быть не должно, даже такой маленькой и тем более такой старой: на внешних стенах домов нависали губки мха, крыши почти у каждого строения прогнулись, а балки прогнили. Вальгут даже решил, что деревня заброшена, пока они не увидели сидевшего на лавке возле дома старика в шубе и высокой меховой шапке, курившего трубку и не сводившего с них взгляда.
Подойдя ближе, исследователи поинтересовались, как называется деревня.
— Никак, — прохрипел дед.
Каранков заметил, что лицо у старика почти белое, а глаза слепые. Однако неизвестный пристально смотрел на них.
— Ну, так не бывает, — засмеялся немец, а дед только выпустил кольцами дым. Виктор не почувствовал запаха табака.
— Что вы курите? — спросил он, но ответа не последовало, а взгляд сибиряка поглощал, и где-то в его глубине ревела снежная буря.
— Полоумный какой-то, — говорил уже во время подъема Павел Кропотов. — Может он вообще там один живет?
— Не-е, я в окне мордашку мальчишки видел, — ответил его товарищ, имени которого Каранков до сих пор не запомнил. — Еще девку молодую.
— Красивая? — с усмешкой спросил Вальгут.
Кропотов скривился:
— Бледная, как смерть.
Каранков этот разговор запомнил.
Темнело, становилось холоднее, поднимался леденящий ветер, с заунывным свистом скользящий по каменному телу Палевой горы. Он поднимал снежные хлопья, крутил их, словно сухие осенние листья, и проносил над землей, бросал в лица исследователей. Нужно было остановиться на ночлег, и Вальгут указал на пещеру, похожую на трещину в два человеческих роста.
— Здесь мы переночуем, — сказал он, и заглянул в усталые лица коллег.
Пещера вначале была похожа на коридор, постепенно расширяющийся в просторную залу. Каждое сказанное слово вторило эхо до тех пор, пока звук голоса не дробился в еле уловимый шум, теряющийся среди многочисленных камней. Каранков, хоть и устал дико, но пока остальные расстилали спальные мешки, осмотрел пещеру.
— Их… много…
— Виктор, — еле слышно проговорил Антон, — ради бога, не сходи с ума.
Пристально всмотревшись в исхудалую фигуру друга, гость невольно начал вспоминать его прожитую жизнь, которую, как он сам считал, знает не хуже самого Каранкова. Он знал все, почти все — судьбы друзей простилали свои дороги поблизости, пересекаясь и сплетаясь, как это обыкновенно бывает у знакомых с детства. Так было до того периода, пока Виктора не пригласили в экспедицию в Восточную Сибирь, где он пробыл четыре месяца. Девятого октября его обнаружили в заброшенном доме в нескольких километрах от Палевой горы, замерзшего, но живого, пусть теперь и без трех ампутированных пальцев обеих ног, что отмерзли после мучительных дней в бесконечных снегах. С ним должно было вернуться еще шесть человек — не нашли даже трупов. Сам Каранков после уволился, ушел в себя и ни словом ни с кем толком не обмолвился об экспедиции. Врачи считают, что у него появились явные проблемы с психикой. Вначале они хотели положить его в клинику, но Мария уговорила позволить ему жить дома. Он каждый день сидит в своем кресле, не проявляя интереса ни к чему, что его окружает… так, по крайней мере, кажется. Его сознание варится в кипящем бульоне отвратительных ему воспоминаний, которые он ненавидит и готов отдать душу дьяволу, чтобы их позабыть; возвращается к ним вновь и вновь, не в силах прервать эту нескончаемую пытку. Сегодня он знает, что его страданиям придет конец: они вернутся за ним.
Сибирь зря представляется иностранцам и многим русским царством вечных снегов. Растительность некоторых ее территорий схожа с Канадой, или же с городами севернее Москвы. Летом снега сходят, земля в течение кратких месяцев дышит теплом, а мелкие, красивые цветы спешат выкинуть бутоны, устилая коврами освобожденные от снега прогалины.
Каранков очень любил Сибирь, его восхищала природа и люди востока России, и он, не задумываясь, согласился на участие в экспедиции, ставившей себе цель исследование пещер Палевой горы. Эта гора стояла одиночной скалой, где-то на ее вершине виднелась снежная шапка, а у подножия расстилалась деревня в десяток домов. Исследователи поначалу решили в ней переночевать, прежде чем начать подъем. В пути им придется делать еще, по меньшей мере, два-три привала, и это если погода не выкинет нежеланного причуда.
Деревенька на карте почему-то отмечена не была. Вальгут — «русский» немец, возглавивший экспедицию — объяснил это так:
— Палевая еще не исследовалась толком, да и селение это слишком мелкое, чтобы наносить его на карту.
Говоря это остальным, он пытался убедить и себя в верности собственных слов, хотя задолго до отбытия из С… он изучал все справки, карты и даже историю этого региона Сибири, и по его мнению никакой деревни здесь быть не должно, даже такой маленькой и тем более такой старой: на внешних стенах домов нависали губки мха, крыши почти у каждого строения прогнулись, а балки прогнили. Вальгут даже решил, что деревня заброшена, пока они не увидели сидевшего на лавке возле дома старика в шубе и высокой меховой шапке, курившего трубку и не сводившего с них взгляда.
Подойдя ближе, исследователи поинтересовались, как называется деревня.
— Никак, — прохрипел дед.
Каранков заметил, что лицо у старика почти белое, а глаза слепые. Однако неизвестный пристально смотрел на них.
— Ну, так не бывает, — засмеялся немец, а дед только выпустил кольцами дым. Виктор не почувствовал запаха табака.
— Что вы курите? — спросил он, но ответа не последовало, а взгляд сибиряка поглощал, и где-то в его глубине ревела снежная буря.
— Полоумный какой-то, — говорил уже во время подъема Павел Кропотов. — Может он вообще там один живет?
— Не-е, я в окне мордашку мальчишки видел, — ответил его товарищ, имени которого Каранков до сих пор не запомнил. — Еще девку молодую.
— Красивая? — с усмешкой спросил Вальгут.
Кропотов скривился:
— Бледная, как смерть.
Каранков этот разговор запомнил.
Темнело, становилось холоднее, поднимался леденящий ветер, с заунывным свистом скользящий по каменному телу Палевой горы. Он поднимал снежные хлопья, крутил их, словно сухие осенние листья, и проносил над землей, бросал в лица исследователей. Нужно было остановиться на ночлег, и Вальгут указал на пещеру, похожую на трещину в два человеческих роста.
— Здесь мы переночуем, — сказал он, и заглянул в усталые лица коллег.
Пещера вначале была похожа на коридор, постепенно расширяющийся в просторную залу. Каждое сказанное слово вторило эхо до тех пор, пока звук голоса не дробился в еле уловимый шум, теряющийся среди многочисленных камней. Каранков, хоть и устал дико, но пока остальные расстилали спальные мешки, осмотрел пещеру.
Страница 2 из 3
