Однажды, когда Муми тролль был совсем маленький, его папа в разгар лета, в самую жару, умудрился простудиться. Пить горячее молоко с луковым соком и сахаром он не захотел. Даже в постель не лег, а сидя в саду на качелях, без конца сморкался и говорил, что это от ужасных сигар. По всей лужайке были разбросаны папины носовые платки. Муми мама собирала их в маленькую корзиночку.
Добавить в моё избранное
135 мин, 51 сек 5831
Хемули ведь никогда не задают вопросов: что? где? кто? как? Я же мог спросить Хемулиху:
— Почему я — это я, а не кто нибудь другой?
— То, что ты — это ты, — несчастье для нас обоих! Ты умывался? — Так отвечала она на мои важные вопросы.
Но я не отставал:
— А почему вы, тетенька, — Хемулиха, а не муми троллиха?
— К счастью, и моя мама, и мой папа были хемули, — отвечала она.
— А их папы и мамы? — не унимался я.
— Хемули! — воскликнула Хемулиха. — И их папы и мамы были хемулями, и папы и мамы этих хемулей — тоже хемулями, и так далее, и так далее! А теперь иди и умойся, а то я нервничаю.
— Как ужасно! Неужели этим хемулям никогда и конца не будет? — спрашивал я. — Ведь были же когда нибудь самые первые папа с мамой?
— Это было так давно, что незачем этим интересоваться, — сердилась Хемулиха. — И, собственно говоря, почему нам должен настать конец?
(Смутное, но неотвязное предчувствие говорило мне, что цепочка пап и мам, имеющих отношение ко мне, была чем то из ряда вон выходящим. Меня ничуть не удивило бы, если бы на моей пеленке была вышита королевская корона. Но — ах! — что можно прочитать на листке газетной бумаги?)
Однажды мне приснилось, что я поздоровался с Хемулихой неправильно, держа хвост под углом в 70°. Я рассказал ей об этом и спросил, рассердилась она или нет.
— Сны — ерунда, — изрекла Хемулиха.
— Разве? — возразил я. — А может, тот муми тролль, который мне приснился, и есть настоящий, а муми тролль, который находится здесь, просто приснился тебе, тетенька?
— К сожалению, нет! Ты существуешь, и еще как! — устало отмахнулась Хемулиха. — Я с тобой не справляюсь! У меня от тебя болит голова! Что будет с тобой в этом мире, где все делается не по хемульски!
— Я стану знаменитым, — серьезно объяснил я. — И среди прочих дел построю дом для маленьких подкидышей хемулят. И все они будут есть бутерброды прямо в кровати, а под кроватью держать скунсов и ужей.
— На это хемулята никогда не согласятся, — сказала Хемулиха.
Мне казалось, что она, к сожалению, права. Так и проходило мое детство. Я только и делал что молча удивлялся и постоянно повторял свои вопросы: что? где? кто? как? Хемулиха и ее послушные подкидыши упорно избегали меня. От моих «что?», «где?», «кто?», «как?», «когда?» и«почему?» им становилось явно не по себе. И я одиноко бродил вокруг дома Хемулихи по пустынному, безлесному побережью, размышляя то о паутине, то о звездах, то о малявках с загнутыми хвостиками, так и шнырявших в лужах, а то и о ветре, который приносил отовсюду разные запахи (позднее я узнают: одаренный муми тролль всегда поражается самым простым вещам, но не видит ничего удивительного в том, что кажется странным обычному муми троллю). Да, печальное было время!
Но постепенно что то изменилось во мне: я стал задумываться о форме моей собственной мордочки. Предоставив Хемулиху и других муми троллят их собственной судьбе, я начал все больше и больше думать о себе самом. И находил это занятие весьма увлекательным. Я перестают задавать вопросы. Зато я испытал непреодолимое желание говорить о том, что я сам думал и чувствовал. Но — ах! — кроме меня, на свете не было никого, кому я был бы хоть сколько нибудь интересен.
И вот пришла та самая весна, весна, такая важная для моего развития. Сначала я и думать не думал, что она пришла ради меня. Я слышал, как пищит, жужжит и бормочет, как пробуждается от зимней спячки все живое и торопится встретить весну. Я видел, как в разбитом по строгим законам симметрии огородике Хемулихи растения набирают силу, а все, что пробивается из земли, просто извивается от нетерпения. По ночам гудели свежие ветры, и пахло по новому — переменами. Я прислушивался и принюхивался. Лапки мои болели от быстрого роста, но я по прежнему не понимал, что все это происходит только ради меня.
Наконец однажды, ветреным утром, я почувствовал… да, я просто напросто почувствовал, что вырос. Я пошел прямо к морю, которое Хемулиха терпеть не могла и поэтому строго настрого запрещала ходить туда.
Там меня ожидало поразительное открытие. Я впервые увидел самого себя во весь рост. Блестящая льдина была гораздо больше зеркала в прихожей дома Хемулихи, и в ней отражалось весеннее небо с плывущими по нему тучками и весь я. Наконец то я мог разглядеть свою мордочку с маленькими, хорошенькими, стоящими торчком ушками и все свое крепкое, хорошо сложенное туловище — до самых лапок. Единственное, что меня, по правде говоря, немного разочаровало — это лапки, создававшие впечатление беспомощности и какой то детскости. Но, подумал я, может, со временем это пройдет. Сила моя, вне всякого сомнения, — в голове. Что бы я ни делал, со мной никто не заскучает. И в глубину моей души никому не удастся заглянуть. Словно завороженный, разглядывал я свое отражение и, желая еще лучше рассмотреть себя в ледяном зеркале, лег на живот.
— Почему я — это я, а не кто нибудь другой?
— То, что ты — это ты, — несчастье для нас обоих! Ты умывался? — Так отвечала она на мои важные вопросы.
Но я не отставал:
— А почему вы, тетенька, — Хемулиха, а не муми троллиха?
— К счастью, и моя мама, и мой папа были хемули, — отвечала она.
— А их папы и мамы? — не унимался я.
— Хемули! — воскликнула Хемулиха. — И их папы и мамы были хемулями, и папы и мамы этих хемулей — тоже хемулями, и так далее, и так далее! А теперь иди и умойся, а то я нервничаю.
— Как ужасно! Неужели этим хемулям никогда и конца не будет? — спрашивал я. — Ведь были же когда нибудь самые первые папа с мамой?
— Это было так давно, что незачем этим интересоваться, — сердилась Хемулиха. — И, собственно говоря, почему нам должен настать конец?
(Смутное, но неотвязное предчувствие говорило мне, что цепочка пап и мам, имеющих отношение ко мне, была чем то из ряда вон выходящим. Меня ничуть не удивило бы, если бы на моей пеленке была вышита королевская корона. Но — ах! — что можно прочитать на листке газетной бумаги?)
Однажды мне приснилось, что я поздоровался с Хемулихой неправильно, держа хвост под углом в 70°. Я рассказал ей об этом и спросил, рассердилась она или нет.
— Сны — ерунда, — изрекла Хемулиха.
— Разве? — возразил я. — А может, тот муми тролль, который мне приснился, и есть настоящий, а муми тролль, который находится здесь, просто приснился тебе, тетенька?
— К сожалению, нет! Ты существуешь, и еще как! — устало отмахнулась Хемулиха. — Я с тобой не справляюсь! У меня от тебя болит голова! Что будет с тобой в этом мире, где все делается не по хемульски!
— Я стану знаменитым, — серьезно объяснил я. — И среди прочих дел построю дом для маленьких подкидышей хемулят. И все они будут есть бутерброды прямо в кровати, а под кроватью держать скунсов и ужей.
— На это хемулята никогда не согласятся, — сказала Хемулиха.
Мне казалось, что она, к сожалению, права. Так и проходило мое детство. Я только и делал что молча удивлялся и постоянно повторял свои вопросы: что? где? кто? как? Хемулиха и ее послушные подкидыши упорно избегали меня. От моих «что?», «где?», «кто?», «как?», «когда?» и«почему?» им становилось явно не по себе. И я одиноко бродил вокруг дома Хемулихи по пустынному, безлесному побережью, размышляя то о паутине, то о звездах, то о малявках с загнутыми хвостиками, так и шнырявших в лужах, а то и о ветре, который приносил отовсюду разные запахи (позднее я узнают: одаренный муми тролль всегда поражается самым простым вещам, но не видит ничего удивительного в том, что кажется странным обычному муми троллю). Да, печальное было время!
Но постепенно что то изменилось во мне: я стал задумываться о форме моей собственной мордочки. Предоставив Хемулиху и других муми троллят их собственной судьбе, я начал все больше и больше думать о себе самом. И находил это занятие весьма увлекательным. Я перестают задавать вопросы. Зато я испытал непреодолимое желание говорить о том, что я сам думал и чувствовал. Но — ах! — кроме меня, на свете не было никого, кому я был бы хоть сколько нибудь интересен.
И вот пришла та самая весна, весна, такая важная для моего развития. Сначала я и думать не думал, что она пришла ради меня. Я слышал, как пищит, жужжит и бормочет, как пробуждается от зимней спячки все живое и торопится встретить весну. Я видел, как в разбитом по строгим законам симметрии огородике Хемулихи растения набирают силу, а все, что пробивается из земли, просто извивается от нетерпения. По ночам гудели свежие ветры, и пахло по новому — переменами. Я прислушивался и принюхивался. Лапки мои болели от быстрого роста, но я по прежнему не понимал, что все это происходит только ради меня.
Наконец однажды, ветреным утром, я почувствовал… да, я просто напросто почувствовал, что вырос. Я пошел прямо к морю, которое Хемулиха терпеть не могла и поэтому строго настрого запрещала ходить туда.
Там меня ожидало поразительное открытие. Я впервые увидел самого себя во весь рост. Блестящая льдина была гораздо больше зеркала в прихожей дома Хемулихи, и в ней отражалось весеннее небо с плывущими по нему тучками и весь я. Наконец то я мог разглядеть свою мордочку с маленькими, хорошенькими, стоящими торчком ушками и все свое крепкое, хорошо сложенное туловище — до самых лапок. Единственное, что меня, по правде говоря, немного разочаровало — это лапки, создававшие впечатление беспомощности и какой то детскости. Но, подумал я, может, со временем это пройдет. Сила моя, вне всякого сомнения, — в голове. Что бы я ни делал, со мной никто не заскучает. И в глубину моей души никому не удастся заглянуть. Словно завороженный, разглядывал я свое отражение и, желая еще лучше рассмотреть себя в ледяном зеркале, лег на живот.
Страница 3 из 39
