Было — не было, ведь у Аллаха рабов много… Давно-давно, когда в старой бане джинны дротики метали, жил один старик по прозванию Налджи. Может, оттого, что его вскормила честная мать, только он в рот не брал ничего запретного. Никогда он не старался снять с мертвой лошади подкову на счастье, не гнался за покровительством сильных, не терял своей гордости…
Добавить в моё избранное
21 мин, 36 сек 19184
Открыли тогда двери большой пещеры, а джинны, которые караулили вход, отошли подальше, испугались, что молодец может их похитить… Мысдык же, улыбаясь в усы, осмотрел всю пещеру, приметил, где что лежит, но не взял ни зеркала, ни иголки дивов. Ничто не пришлось ему по душе. Вдруг заметил он в зеленой клетке зеленую птицу: перья блестят, глаза сверкают. Вот какая птица!
— Ах ты птица моя райская, и как я мог забыть о тебе! — Вынул он из клетки птицу и хотел попрощаться с дивами, но от них и следа не осталось!
«Кто знает, куда они девались, ведь их дорога тянется до самого ада. Хорошо, что спас эту бедную птицу!» — подумал Мысдык, переплыл заколдованную реку и пошел по дороге, которая привела его во дворец.
Но во дворце никто не дивился на райскую птичку: ведь ее не сравнишь ни со светящимся камнем, который всех ослепил, ни с расшитым одеялом, на которое смотрели, закусив палец от удивления. Родные братья досадовали больше всех:
— Ты опозорил наше имя: рискуя жизнью, доставал птицу, но разве это достойный подарок! Цена дорогая, вес легкий, ничего получше там не было, что ли?
Этими словами хотели они опять послать его на смерть, но Мысдык пропустил их слова мимо ушей и сказал:
— Никому не хочу я насильно быть милым. Кому не нравлюсь, пусть не дает мне дочери, зато я спас еще одну жизнь! — сказал так и отвернулся.
Ну что было делать, принесли зеленую птицу в комнату младшей дочери. Пробили в барабаны и играли свадьбу сорок дней и сорок ночей.
Мысдык и младшая дочь проснулись от пения зеленой птицы. Оделись они, умылись и пошли поцеловать руки и полу одежды падишаха. Падишах, увидев свою дочь, обрадовался, а увидев своего зятя, вспомнил жалкий подарок, которым тот одарил его дочь, но все же, сдержав досаду, сказал им:
— Дети мои, мир наш похож на лохань с четырьмя ручками: за две ручки держатся женщины, за две другие -мужчины…
Придет день, и вы станете здесь полными хозяевами. Тогда и скажу я вам два заветных слова, чтобы вы запомнили их накрепко! А до того постарайтесь проводить дни в своей комнате, слушая пение зеленой птички!
Таково было его отцовское наставление.
Стал он ждать и других своих дочерей с зятьями, да так и не открылись в тот день двери ни в спальне с расшитым одеялом, ни в спальне со светящимся камнем! Охватил падишаха страх:
— Не подсыпал ли кто из завистников яду им в еду? Опечалился падишах, но везиры начали его успокаивать:
— О наш падишах, пусть не тревожит тебя черная дума, разве ты забьш, что бьша свадьба! За сорок дней и сорок ночей человек может устать, будто избитая собака. Да и всякий ли молодец наутро после брачной ночи сможет поднять голову?
Но на другой день двери спален тоже не отворились.
«Нет, тут что-то неладно, а кто же, кроме Мысдыка, может объяснить все это», — подумал падишах и позвал его к себе.
Мысдык рассказал падишаху, какую злую шутку сыграли с ним его старшие братья:
— Верь мне, мой падишах, у меня язык не поворачивается сказать, но теперь уж нечего таить. Аллах тому свидетель, должно быть, моих братьев коснулось проклятие дивов. Горе им, несчастным! Не смогут проснуться те, кто спит, укрывшись расшитым одеялом, не смогут заснуть те, кто бодрствует возле светящегося камня. Я хотел было дать им совет, но они старшие братья, и язык мой онемел. А ведь, когда я клал за них голову на плаху, они рыли мне яму, и все из-за трона!
Почесал падишах бороду и повел такую речь:
— Значит, их взор не стремился ни к расшитому одеялу, ни к светящемуся камню, а лишь к моей короне, к моему трону! Пусть великий Аллах землей насытит их жадные глаза. Да, они-то получили по заслугам, но дочери мои нежные за что терпят муки? Я своими руками обрек их на страдания. Одну задушит расшитое одеяло, другую погубит блеск светящегося камня! Что делать, как помочь им — беспомощен мой разум!
Сказал он и с надеждой взглянул на везиров. Но не получив спасительного бальзама, он обернулся к Мысдыку:
— О сын мой, говорят, и хороший виноград портится, если долго лежит рядом с плохим, ты же вырос рядом с дурными, но не пристала к тебе их грязь, нет в ней ни соринки. Аллах наградил тебя острым умом и добрым сердцем. Быть тебе государственным мужем! А если ты найдешь способ поправить несчастье, свалившееся на мой дворец, то, клянусь Аллахом, я передам тебе свою корону и трон!
Что мог ответить Мысдык? Не станет же он лукавить, как те, кто старается понравиться.
— О мой падишах, — сказал Мысдык, — каждое твое слово для меня фирман, но если я сразу последую всем советам, которые дает мне сейчас моя голова, то все труды пойдут на ветер, а желания унесет водой. Дай мне часа два времени, пораскину я хорошенько умом, может, к добру будет. Если я смогу найти выход, тогда приду и расскажу тебе. Пусть и твои везиры поразмыслят, тогда скажем мы «бисмиллях»1 и приступим к делу!
— Ах ты птица моя райская, и как я мог забыть о тебе! — Вынул он из клетки птицу и хотел попрощаться с дивами, но от них и следа не осталось!
«Кто знает, куда они девались, ведь их дорога тянется до самого ада. Хорошо, что спас эту бедную птицу!» — подумал Мысдык, переплыл заколдованную реку и пошел по дороге, которая привела его во дворец.
Но во дворце никто не дивился на райскую птичку: ведь ее не сравнишь ни со светящимся камнем, который всех ослепил, ни с расшитым одеялом, на которое смотрели, закусив палец от удивления. Родные братья досадовали больше всех:
— Ты опозорил наше имя: рискуя жизнью, доставал птицу, но разве это достойный подарок! Цена дорогая, вес легкий, ничего получше там не было, что ли?
Этими словами хотели они опять послать его на смерть, но Мысдык пропустил их слова мимо ушей и сказал:
— Никому не хочу я насильно быть милым. Кому не нравлюсь, пусть не дает мне дочери, зато я спас еще одну жизнь! — сказал так и отвернулся.
Ну что было делать, принесли зеленую птицу в комнату младшей дочери. Пробили в барабаны и играли свадьбу сорок дней и сорок ночей.
Мысдык и младшая дочь проснулись от пения зеленой птицы. Оделись они, умылись и пошли поцеловать руки и полу одежды падишаха. Падишах, увидев свою дочь, обрадовался, а увидев своего зятя, вспомнил жалкий подарок, которым тот одарил его дочь, но все же, сдержав досаду, сказал им:
— Дети мои, мир наш похож на лохань с четырьмя ручками: за две ручки держатся женщины, за две другие -мужчины…
Придет день, и вы станете здесь полными хозяевами. Тогда и скажу я вам два заветных слова, чтобы вы запомнили их накрепко! А до того постарайтесь проводить дни в своей комнате, слушая пение зеленой птички!
Таково было его отцовское наставление.
Стал он ждать и других своих дочерей с зятьями, да так и не открылись в тот день двери ни в спальне с расшитым одеялом, ни в спальне со светящимся камнем! Охватил падишаха страх:
— Не подсыпал ли кто из завистников яду им в еду? Опечалился падишах, но везиры начали его успокаивать:
— О наш падишах, пусть не тревожит тебя черная дума, разве ты забьш, что бьша свадьба! За сорок дней и сорок ночей человек может устать, будто избитая собака. Да и всякий ли молодец наутро после брачной ночи сможет поднять голову?
Но на другой день двери спален тоже не отворились.
«Нет, тут что-то неладно, а кто же, кроме Мысдыка, может объяснить все это», — подумал падишах и позвал его к себе.
Мысдык рассказал падишаху, какую злую шутку сыграли с ним его старшие братья:
— Верь мне, мой падишах, у меня язык не поворачивается сказать, но теперь уж нечего таить. Аллах тому свидетель, должно быть, моих братьев коснулось проклятие дивов. Горе им, несчастным! Не смогут проснуться те, кто спит, укрывшись расшитым одеялом, не смогут заснуть те, кто бодрствует возле светящегося камня. Я хотел было дать им совет, но они старшие братья, и язык мой онемел. А ведь, когда я клал за них голову на плаху, они рыли мне яму, и все из-за трона!
Почесал падишах бороду и повел такую речь:
— Значит, их взор не стремился ни к расшитому одеялу, ни к светящемуся камню, а лишь к моей короне, к моему трону! Пусть великий Аллах землей насытит их жадные глаза. Да, они-то получили по заслугам, но дочери мои нежные за что терпят муки? Я своими руками обрек их на страдания. Одну задушит расшитое одеяло, другую погубит блеск светящегося камня! Что делать, как помочь им — беспомощен мой разум!
Сказал он и с надеждой взглянул на везиров. Но не получив спасительного бальзама, он обернулся к Мысдыку:
— О сын мой, говорят, и хороший виноград портится, если долго лежит рядом с плохим, ты же вырос рядом с дурными, но не пристала к тебе их грязь, нет в ней ни соринки. Аллах наградил тебя острым умом и добрым сердцем. Быть тебе государственным мужем! А если ты найдешь способ поправить несчастье, свалившееся на мой дворец, то, клянусь Аллахом, я передам тебе свою корону и трон!
Что мог ответить Мысдык? Не станет же он лукавить, как те, кто старается понравиться.
— О мой падишах, — сказал Мысдык, — каждое твое слово для меня фирман, но если я сразу последую всем советам, которые дает мне сейчас моя голова, то все труды пойдут на ветер, а желания унесет водой. Дай мне часа два времени, пораскину я хорошенько умом, может, к добру будет. Если я смогу найти выход, тогда приду и расскажу тебе. Пусть и твои везиры поразмыслят, тогда скажем мы «бисмиллях»1 и приступим к делу!
Страница 5 из 6
