Записана в д. Тавой-Горе, от Лукерьи Филимоновны Марковой.
Добавить в моё избранное
7 мин, 15 сек 3417
Дивиця прекраснаа скае: «Что у тибя, Иван чярьский сын, голова повишена?» — «Ах, ты дивиця прекраснаа, я сказал тиби, что будет мни ради тебя смирть напрасна; вот так и так, брат службу накинул». — «Ницёго это, Иван чярьский сын, Богу молись, спать ложись, утро мудро, мудренеа вечера». Ён Богу помолился, спать повалился. Ёна вышла на крыльце, стукнула в кольце: «Мамки, верный служанки, как мому батюшку послужили, так и мни послужитя». Ей оттуда опеть выскоцили слуги. «Что, Марья-королёвна, прикажете нам делать?»
— «К утру к свету, чтобы было сделано озеро, круг озёра были бы сделана ; вешала золотыя — выловить рыбу какую ему надо и столько, штобы было сварить и не осталось». Она опеть поутру будит. «Поди, Иван чярьский сын, проздравляй брата с обновкой». И ён выстал и пошол. Ну и озеро сделано, и невед — вешала, и рыба выловлена такаа, какаа ему нада, и пришло сварить и не осталось. И ён опеть службу ему накидываэ: «Поди, брат, туды, не знаю куды, принеси то, не знаю што, в который день пойдешь, в тот и домой приди». Ну ён пошол домой, голова повишена. Пришол ён опеть, и дивиця прекраснаа спрашываэ: «Ах, ты дивиця прекрасна, я говорил, что будет мни ради тибя смирть напраснаа».
— «Ну, што такоэ, Иван чярьский сын?» — «Так и так, брат службу накинул, сходить туды, не знаэ куды пренести то, не знаэ што». Она скае:
— «Ну, Иван чярьский сын, я этого не знаю». И шла она на крыльце, стукнула в кольце. «Мамки, верныи служанки, как мому батюшку служили так и мни послужите». Ей выскоцили опеть трицять молодцёв: «Что, Марья-королёвна, прикажете делать?»
— «Вот так и так, брат службу накинул — сходить туды, не знаэ куды, принести то, не знаэ што».
— «Марья-королёвна, этого мы не знаэм». И она взяла, шила опеть котомоцьку, клала в котомоцьку сухую кромоцьку и отправила и наказываэ: «Хто встрету попадёт, так не лягай (отталкивай), а в руки имай». И ён пошол, отправился в дорогу. Шол, шол, скацет впереди его лягуха, и захотелось ему пить. Шол ён в колодець напиться, ёна в колодець и скоцила, лягуха. Ён вышол от колодця, ей и лягнул. «Ну, подземельна гадина!» — скаэ. Опеть пошол по дороги, она впереди скацет. Шол, шол далёко ль, близко ль, высоко ль, низко ль, опеть ему пить захотелось, опеть пошол в колодець пить, лягуха опеть таа же в колодци. Ён опеть от колодця вышол, ей и лягнул.«Ну, подземельна гадина! Не даст и напиться». Опеть пошол, опеть ёна на дороги, впереди скаце. «Мни-кова, скае, не велела дивиця прекраснаа лягать и велела всё в руки йимать». И ён начал эту лягуху йимать.
Ёна скакала, скакала, прискакала в кузницю да и туды убралась, ухоронилась, не видел, куды (куды), там ему и отвечаэ: «Здрасвуй, Иван, чярьский сын. Кладавай сухую кромоцьку на полочку, смотри на полку, што стоит, за тым ты и пришол». И ён зглянул, там стоят гусли-самогуды — руб-саморез, а кот-самоед. И ён взял их в котомку, клал и пошол домой. Шол… далёко ль, близко ль, высоко ль, низко ль, всё дома нету, и домой пришол; в который день пошол, в тот и пришол, одну неделю ходил. Пришол к брату. Брат еще на кровати спит, и ён взял, спустил гусли-самогуды, и брат и скаже: «Ну, гусли-самогуды, по-играйте-тко мне». А гусли на место ему отвечают: «Не ты нас кормил, не ты за нас денешки платил, мы тебя и знать не хочом».
— «Руб-саморез, засеки его!» — «Не ты нас кормил, не ты нас поил, не ты за нас денешки платил, мы тебя знать не хочом». А этот, который принёс, скае: «Ну-тко, гусли-самогуды, поиграйте-тко мне». Ёны и росплясались, ёны и розыгрались, всякима розныма голосама роспелись. «Руб-саморез, засеки его (брата)». Ён взял его и розрезал на мелки куски. «Кот-самоед, убери его.». И всё имение ему тут и осталось, и братнее и своё. И стали жить и быть, и добра наживать. Тут моа сказка, тут маа повись.
— «К утру к свету, чтобы было сделано озеро, круг озёра были бы сделана ; вешала золотыя — выловить рыбу какую ему надо и столько, штобы было сварить и не осталось». Она опеть поутру будит. «Поди, Иван чярьский сын, проздравляй брата с обновкой». И ён выстал и пошол. Ну и озеро сделано, и невед — вешала, и рыба выловлена такаа, какаа ему нада, и пришло сварить и не осталось. И ён опеть службу ему накидываэ: «Поди, брат, туды, не знаю куды, принеси то, не знаю што, в который день пойдешь, в тот и домой приди». Ну ён пошол домой, голова повишена. Пришол ён опеть, и дивиця прекраснаа спрашываэ: «Ах, ты дивиця прекрасна, я говорил, что будет мни ради тибя смирть напраснаа».
— «Ну, што такоэ, Иван чярьский сын?» — «Так и так, брат службу накинул, сходить туды, не знаэ куды пренести то, не знаэ што». Она скае:
— «Ну, Иван чярьский сын, я этого не знаю». И шла она на крыльце, стукнула в кольце. «Мамки, верныи служанки, как мому батюшку служили так и мни послужите». Ей выскоцили опеть трицять молодцёв: «Что, Марья-королёвна, прикажете делать?»
— «Вот так и так, брат службу накинул — сходить туды, не знаэ куды, принести то, не знаэ што».
— «Марья-королёвна, этого мы не знаэм». И она взяла, шила опеть котомоцьку, клала в котомоцьку сухую кромоцьку и отправила и наказываэ: «Хто встрету попадёт, так не лягай (отталкивай), а в руки имай». И ён пошол, отправился в дорогу. Шол, шол, скацет впереди его лягуха, и захотелось ему пить. Шол ён в колодець напиться, ёна в колодець и скоцила, лягуха. Ён вышол от колодця, ей и лягнул. «Ну, подземельна гадина!» — скаэ. Опеть пошол по дороги, она впереди скацет. Шол, шол далёко ль, близко ль, высоко ль, низко ль, опеть ему пить захотелось, опеть пошол в колодець пить, лягуха опеть таа же в колодци. Ён опеть от колодця вышол, ей и лягнул.«Ну, подземельна гадина! Не даст и напиться». Опеть пошол, опеть ёна на дороги, впереди скаце. «Мни-кова, скае, не велела дивиця прекраснаа лягать и велела всё в руки йимать». И ён начал эту лягуху йимать.
Ёна скакала, скакала, прискакала в кузницю да и туды убралась, ухоронилась, не видел, куды (куды), там ему и отвечаэ: «Здрасвуй, Иван, чярьский сын. Кладавай сухую кромоцьку на полочку, смотри на полку, што стоит, за тым ты и пришол». И ён зглянул, там стоят гусли-самогуды — руб-саморез, а кот-самоед. И ён взял их в котомку, клал и пошол домой. Шол… далёко ль, близко ль, высоко ль, низко ль, всё дома нету, и домой пришол; в который день пошол, в тот и пришол, одну неделю ходил. Пришол к брату. Брат еще на кровати спит, и ён взял, спустил гусли-самогуды, и брат и скаже: «Ну, гусли-самогуды, по-играйте-тко мне». А гусли на место ему отвечают: «Не ты нас кормил, не ты за нас денешки платил, мы тебя и знать не хочом».
— «Руб-саморез, засеки его!» — «Не ты нас кормил, не ты нас поил, не ты за нас денешки платил, мы тебя знать не хочом». А этот, который принёс, скае: «Ну-тко, гусли-самогуды, поиграйте-тко мне». Ёны и росплясались, ёны и розыгрались, всякима розныма голосама роспелись. «Руб-саморез, засеки его (брата)». Ён взял его и розрезал на мелки куски. «Кот-самоед, убери его.». И всё имение ему тут и осталось, и братнее и своё. И стали жить и быть, и добра наживать. Тут моа сказка, тут маа повись.
Страница 2 из 2
