Ранним утром, проснувшись в своей палатке, Снусмумрик почувствовал, что в Долину муми троллей пришла осень.
Добавить в моё избранное
123 мин, 0 сек 6269
Хемуль всю дорогу рассказывал про свою лодку.
— У меня есть одна странность, — говорил он. — Все, кто любит лодки, для меня ну просто родные. Взять, например, Муми папу. В один прекрасный день он поднимает парус и уплывает. Вот так безо всяких, уплывает и все! Совершенно свободный! Иногда, знаешь, мне кажется, что мы с ним похожи. Правда, немножко, но все таки похожи.
Снусмумрик издал неопределенный звук.
— Да, в самом деле, — спокойно продолжал хемуль, — а ведь недаром его лодка называется «Приключение». В этом заключен большой смысл.
Они расстались у палатки.
— Это было прекрасное утро, — сказал хемуль. — Спасибо, что ты меня слушал.
Снусмумрик закрыл палатку. Оттого, что она была зеленая, каждому, кто находился в ней, казалось, что снаружи всегда светит солнце.
Когда хемуль подошел к дому, уже наступил день и никто не знал, что хемулю подарило это утро. Филифьонка отворила окно, чтобы проветрить комнату.
— Доброе утро! — закричал хемуль. — Я спал в палатке! Я слышал ночные звуки!
— Какие звуки? — спросила Филифьонка и закрепила крючком ставни.
— Ночные звуки, — повторил хемуль. — Я хочу сказать: звуки, которые раздаются по ночам.
— Вот оно что, — сказала Филифьонка.
Она не любила окна, они ненадежны — ветер их то распахивает, то запахивает… В северной гостиной было холоднее, чем за окном. Она села перед зеркалом и стала снимать бигуди. Ее слегка знобило. Она думала о том, что окна у нее всегда выходят на север, даже в ее собственном доме. И все то у нее идет шиворот навыворот: волосы не высохли как следует (и немудрено в такую то сырость!), кудряшки повисли как проволока, а ведь утренняя прическа — такая важная вещь! Да еще Мюмла сюда явилась! В доме пахнет сыростью и запустением и повсюду лежит пыль. Комнаты нужно проветрить, устроить хороший сквозняк, нагреть побольше воды и сделать генеральную уборку…
Но стоило только Филифьонке подумать про генеральную уборку, как голова у нее закружилась, к горлу подступила тошнота, и на одно страшное мгновение она повисла над пропастью. Она знала, что никогда больше не сможет заниматься уборкой. «Как же я стану жить, если не смогу ни убираться, ни готовить еду? — подумала она. — Ведь на свете нет больше никакого стоящего занятия».
Она спустилась с лестницы очень осторожно. Все сидели на веранде и пили кофе. Филифьонка оглядела их. Она взглянула на помятую шляпу Онкельскрута, на нечесаную голову Мюмлы, на круглый затылок хемуля, слегка покрасневший от утреннего холода. Вот они сидят тут все вместе. И до чего же красивые волосы у Мюмлы! И вдруг Филифьонка почувствовала страшную усталость и подумала: «Они меня совсем не любят».
Она вошла в гостиную и огляделась. Хемуль завел часы, постучал по барометру. Мебель стояла на своих местах, и все, что когда либо происходило в этой гостиной, было чужое и непонятное и знать ее не хотело.
Филифьонка вдруг бросилась в кухню за дровами. Она жарко натопит печь, согреет дом и всех, кто надумал поселиться в нем.
— Послушай, как там тебя зовут, — закричал Онкельскрут, стоя у палатки. — Я спас предка! Моего приятеля — предка! Она забыла, что он живет в печке. Как только она могла! А теперь лежит на кровати и плачет.
— Кто? — спросил Снусмумрик.
— Ясное дело, эта, с горжеткой! — воскликнул Онкельскрут. — Вот ужас то!
— Она скоро успокоится, — пробормотал Снусмумрик.
Онкельскрут удивился. Он был очень разочарован. Он постучал палкой по земле и сказал про себя много нехороших слов, потом пошел к мосту. Там сидела Мюмла и расчесывала волосы.
— Ты видела, как я спас предка? — строго спросил он. — Еще секунда, и он бы сгорел.
— Но ведь он не сгорел, — сказала Мюмла.
— Молодежь нынче ничего не понимает, вы какие то бесчувственные. Вы, похоже, и не думаете восхищаться моим поступком, — проворчал Онкельскрут и вытащил из воды сачок. Он был пустой.
— Рыба в реке водится только весной, — сказала Мюмла.
— Это не река, а ручей. Мой ручей, и в нем полно рыбы.
— Послушай, Онкельскрут, — спокойно возразила Мюмла, — это и не река, и не ручей. Это речушка. Но раз семья муми троллей называет ее рекой, значит, это река. Что ты все споришь о том, чего нет и никогда не было?
— Потому что так интереснее!
А Мюмла все чесала и чесала свои волосы, и гребень шуршал, как волны по песчаному берегу, — легко и равнодушно.
Онкельскрут встал и сказал с большим достоинством:
— Если даже ты видишь, что это речушка, зачем говорить мне об этом? Что за кошмарные дети, зачем вы огорчаете меня?
Мюмла очень удивилась и перестала причесываться.
— Ты мне нравишься, — сказала она. — Я вовсе не хотела тебя огорчить.
— Хорошо, — обрадовался Онкельскрут, — но тогда перестань говорить о том, что есть на самом деле, и дай мне видеть все так, как мне приятно.
— У меня есть одна странность, — говорил он. — Все, кто любит лодки, для меня ну просто родные. Взять, например, Муми папу. В один прекрасный день он поднимает парус и уплывает. Вот так безо всяких, уплывает и все! Совершенно свободный! Иногда, знаешь, мне кажется, что мы с ним похожи. Правда, немножко, но все таки похожи.
Снусмумрик издал неопределенный звук.
— Да, в самом деле, — спокойно продолжал хемуль, — а ведь недаром его лодка называется «Приключение». В этом заключен большой смысл.
Они расстались у палатки.
— Это было прекрасное утро, — сказал хемуль. — Спасибо, что ты меня слушал.
Снусмумрик закрыл палатку. Оттого, что она была зеленая, каждому, кто находился в ней, казалось, что снаружи всегда светит солнце.
Когда хемуль подошел к дому, уже наступил день и никто не знал, что хемулю подарило это утро. Филифьонка отворила окно, чтобы проветрить комнату.
— Доброе утро! — закричал хемуль. — Я спал в палатке! Я слышал ночные звуки!
— Какие звуки? — спросила Филифьонка и закрепила крючком ставни.
— Ночные звуки, — повторил хемуль. — Я хочу сказать: звуки, которые раздаются по ночам.
— Вот оно что, — сказала Филифьонка.
Она не любила окна, они ненадежны — ветер их то распахивает, то запахивает… В северной гостиной было холоднее, чем за окном. Она села перед зеркалом и стала снимать бигуди. Ее слегка знобило. Она думала о том, что окна у нее всегда выходят на север, даже в ее собственном доме. И все то у нее идет шиворот навыворот: волосы не высохли как следует (и немудрено в такую то сырость!), кудряшки повисли как проволока, а ведь утренняя прическа — такая важная вещь! Да еще Мюмла сюда явилась! В доме пахнет сыростью и запустением и повсюду лежит пыль. Комнаты нужно проветрить, устроить хороший сквозняк, нагреть побольше воды и сделать генеральную уборку…
Но стоило только Филифьонке подумать про генеральную уборку, как голова у нее закружилась, к горлу подступила тошнота, и на одно страшное мгновение она повисла над пропастью. Она знала, что никогда больше не сможет заниматься уборкой. «Как же я стану жить, если не смогу ни убираться, ни готовить еду? — подумала она. — Ведь на свете нет больше никакого стоящего занятия».
Она спустилась с лестницы очень осторожно. Все сидели на веранде и пили кофе. Филифьонка оглядела их. Она взглянула на помятую шляпу Онкельскрута, на нечесаную голову Мюмлы, на круглый затылок хемуля, слегка покрасневший от утреннего холода. Вот они сидят тут все вместе. И до чего же красивые волосы у Мюмлы! И вдруг Филифьонка почувствовала страшную усталость и подумала: «Они меня совсем не любят».
Она вошла в гостиную и огляделась. Хемуль завел часы, постучал по барометру. Мебель стояла на своих местах, и все, что когда либо происходило в этой гостиной, было чужое и непонятное и знать ее не хотело.
Филифьонка вдруг бросилась в кухню за дровами. Она жарко натопит печь, согреет дом и всех, кто надумал поселиться в нем.
— Послушай, как там тебя зовут, — закричал Онкельскрут, стоя у палатки. — Я спас предка! Моего приятеля — предка! Она забыла, что он живет в печке. Как только она могла! А теперь лежит на кровати и плачет.
— Кто? — спросил Снусмумрик.
— Ясное дело, эта, с горжеткой! — воскликнул Онкельскрут. — Вот ужас то!
— Она скоро успокоится, — пробормотал Снусмумрик.
Онкельскрут удивился. Он был очень разочарован. Он постучал палкой по земле и сказал про себя много нехороших слов, потом пошел к мосту. Там сидела Мюмла и расчесывала волосы.
— Ты видела, как я спас предка? — строго спросил он. — Еще секунда, и он бы сгорел.
— Но ведь он не сгорел, — сказала Мюмла.
— Молодежь нынче ничего не понимает, вы какие то бесчувственные. Вы, похоже, и не думаете восхищаться моим поступком, — проворчал Онкельскрут и вытащил из воды сачок. Он был пустой.
— Рыба в реке водится только весной, — сказала Мюмла.
— Это не река, а ручей. Мой ручей, и в нем полно рыбы.
— Послушай, Онкельскрут, — спокойно возразила Мюмла, — это и не река, и не ручей. Это речушка. Но раз семья муми троллей называет ее рекой, значит, это река. Что ты все споришь о том, чего нет и никогда не было?
— Потому что так интереснее!
А Мюмла все чесала и чесала свои волосы, и гребень шуршал, как волны по песчаному берегу, — легко и равнодушно.
Онкельскрут встал и сказал с большим достоинством:
— Если даже ты видишь, что это речушка, зачем говорить мне об этом? Что за кошмарные дети, зачем вы огорчаете меня?
Мюмла очень удивилась и перестала причесываться.
— Ты мне нравишься, — сказала она. — Я вовсе не хотела тебя огорчить.
— Хорошо, — обрадовался Онкельскрут, — но тогда перестань говорить о том, что есть на самом деле, и дай мне видеть все так, как мне приятно.
Страница 14 из 34
